— Вечером я хочу устроить небольшую вечеринку, этот день стоит того, чтобы его отпраздновать. Дом ведь почти как новый.
Штайнвальд с минуту пристально смотрит на Филиппа, будто у того горячка, затем требует:
— Сначала возьмите свои слова назад.
Вот собака, проносится у Филиппа в голове, это шантаж. Он набирает в грудь воздуха. Негодяй.
— Я беру свои слова назад.
Штайнвальд кивает. Берет елку, прислоняет к стене дома, ощупывает свою рубаху, висящую на ветках сирени, и протягивает Филиппу сигарету. Они долго молча курят. Затем Филипп идет в дом, заказывает по телефону еду и выпивку на пятнадцать человек, фейерверк и несколько факелов. После всего этого он полностью посвящает себя задаче пригласить как можно больше гостей.
Йоханна говорит, что у нее на вечер уже запланирована встреча, а кроме того, этой ночью обещают дождь.
Филипп спрашивает, это что, метафора или она вновь предпочитает лучше говорить о погоде.
— Циклон господствует на всех фронтах.
Она ворчливо отделывается от его реплики и заявляет, что на ее приход рассчитывать нечего, совершенно определенно, помимо запланированной встречи она терпеть не может мясо-гриль, это слишком напоминает ей о ее первом месте подработки в каникулы — на Венской ярмарке. Кроме того, есть еще ребенок и Франц (и его брюки, яйца, башмаки, ноги, ключ от мастерской, дом, картины, письменный стол, черный верблюд и город).
Потом еще:
— Мне завтра рано вставать.
Ах вот оно что.
— Я уже все понял.
Ничегошеньки он не понял. Больше всего он не любит, когда чувствует, что его бросают, оставляют на произвол судьбы (это ему никогда не нравилось), а также когда Йоханна дает ему понять, что он пристал к ней как банный лист, действуя ей на нервы. Сваливается ей на голову и сваливается. Как муха в суп, как незваный гость, который хуже пьяницы.
Незадолго до Рождества он потребовал от Йоханны объяснений. И получил:
— Мне кажется, ты частенько путаешь две вещи: когда не приемлешь ты сам и когда не приемлют тебя.
— Вот как?
— Тонко подмечено, а? Наверняка ты еще не думал об этом в таком ракурсе.
На этот раз лучше уж промолчать, чем отреагировать на такую удручающую оценку. Лучше уж. Лучше он заявит ей: Йоханна, пока не забыл, сообщаю, что решил поехать на Украину с Атамановым и Штайнвальдом.
— Через два дня отправляемся.
Йоханна кажется озадаченной.
— Ах вот как, — произносит она. И потом добавляет: — Черт побери, таким я тебя совсем не знаю, таким решительным.
Пауза. Очень напряженная. Филипп говорит:
— У кого нет друзей, тот сам себе враг.
Пауза, вновь напряженная (сдержанная, удивленная, отчаявшаяся, обдумывающая).
— Ты уже купил свадебный подарок, и если да, то какой?
Молчание. Можно вместе считать секунды. Филиппу вдруг приходит в голову, что в новых телефонах не слышно шума в проводах.
Йоханна смеется (развеселившись?):
— Так я и знала! Посылаю тебе рабочих, которые подставляют свою спину и берут на себя твои трудности на семейном фронте, а ты растрачиваешь освободившуюся энергию на то, что бегаешь хвостиком за этими унылыми типами. Что тут можно сказать? Удачи тебе. Надеюсь, что от этих двоих ты заразишься тягой к разгребанию дерьма.
После того как Филипп не реагирует и на этот жестокий анализ (его сумасбродства — его трагичности — его социальной неустроенности?), потому что прощание, через которое предстоит пройти, напрягает его уже заранее, Йоханна завершает разговор призывом при случае повзрослеть, чтобы потом не удивляться, что с ним стало.
Так, без этого тоже никак нельзя было обойтись.
— Чао.
— Ба-ба.
Возможно, думает Филипп, это превосходный признак взросления, когда систематически теряешь надежду на то, что все еще может в любой момент повернуться к лучшему. Он находится на самом верном пути. Тут даже начинает вдруг угасать и надежда на то, что на вечеринку в честь новой крыши соберутся гости. Он говорит себе, что Йоханна должна была бы громко хлопать в ладоши, если бы видела, как безрадостно плетется он к стене сада.
