Во время последнего визита Йоханны, с неделю назад, когда ранним утром красный «мерседес» выехал за ворота, они вместе принимали ванну. Йоханна — на женской половине, как она называет более удобную, покатую, часть ванны, а Филипп поясницей на ребристой вращающейся ручке для регулирования слива воды. Они говорили о работе Йоханны на телевидении и о бабушке Филиппа, которая в преклонных летах решила освежить свои знания английского языка. За это время Филипп дважды вымыл волосы Йоханны шампунем с липовым цветом, про который она говорила, что он хорошо пахнет. Она хотела, чтобы и Филипп подтвердил, что пахнет хорошо. Она сидела перед ним, между его ног. Он смывал пену с ее волос и поднимал их, чтобы струя душа достала и до затылка. Вода стекала в сливное отверстие с клокотанием, потому что Йоханна, быстро сдвигая и раздвигая ноги, делала волны. Филипп сказал, что это бурление звучит так, словно под ванной живут привидения. Йоханна смеялась. Филипп тоже смеялся. Когда он вылез из ванны, чтобы освободить место, клокотание стихло, хотя Йоханна продолжала сдвигать и раздвигать ноги. От шампуня, стекавшего в воду в течение последнего получаса, Филипп стал совсем липким, и поскольку полотенца вчера были отправлены в грязное белье, он проскользил по полу на резиновом коврике в комнату бабушки, где лежали чистые полотенца. Когда он вернулся оттуда, Йоханна стояла, выпрямившись во весь рост, в ванне, невероятно большая и широкая и такая далекая, сияя от счастья, которого он никак не мог понять. Обеими руками она выкручивала волосы.
Филипп стоит у стены сада на последнем из стульев и прислушивается, затаив дыхание.
Однако отсутствие соседей грозит ему скандалом.
Он идет к фрау Пувайн и преподносит ей вишни. Господин Прикопа также сердечно приглашен. Он трижды звонит на почту, пытаясь разыскать почтальоншу. Но ему упорно отказывают и не называют фамилию сотрудницы.
Тогда он звонит своему коллеге. Там не берут трубку.
Он набирает номер отца. Тот дома.
— Эрлах.
— Привет, пап, это я, Филипп.
— Какой сюрприз. Удивил так удивил.
— Как у тебя дела?
— Не жалуюсь. А у тебя?
— Тут сейчас кровельщики. Чинят крышу.
— Значит, ты весь в делах?
— Можно и так сказать. А ты?
— Только что сложил в папку лицензии, которые они вернули мне сегодня по почте. Под конец года игру снимут с производства.
— Знаешь ли ты Австрию?
— Да. И это после сорока одного года. Плюс те годы, когда я сам был полновластным хозяином игры.
— И это когда я даже ночью думал, знаю ли я Австрию.
— Да, жаль.
— Пап, сегодня вечером я устраиваю небольшую вечеринку с грилем. Не хочешь прийти? Тогда и поговорим об этом.
— А я там кого-нибудь знаю? Кроме тебя?
— Фрау Пувайн?
— Понятия не имею, кто это.
— Господина Прикопу?
— Того, с телевидения? Смех — дело серьезное?
— А разве он не умер?
— Другого Прикопу я не знаю.
Молчание в трубке.
— Думаю, мне лучше остаться дома. И все же спасибо тебе, что вспомнил про меня. Ты на меня не обидишься?
— На что ж тут обижаться?
— Ну вот и прекрасно.
— Тебе грустно, что игру больше не будут выпускать?
— Немного. Но не так, чтобы очень.
Молчание в трубке.
— А ты помнишь, как в самом первом выпуске игры гласило последнее правило: проигравший не должен смеяться. В то время мне, двадцатилетнему, это казалось очень оригинальным. Как будто в Австрии кто смеется, когда проигрывает. Да мы почти всегда были в проигрыше. А сегодня, когда я включаю телевизор и вижу эти развлекательные шоу с молодыми людьми, добровольно позволившими запереть себя в четырех стенах, получается все как раз наоборот. Кто проигрывает и вылетает из игры, тот выходит перед камерой и говорит: огромное спасибо, было очень здорово, я горжусь тем, что сумел остаться самим собой. Это мне непонятно. Когда проигрывал я, то после этого я всегда становился другим. Я не любил проигрывать. Проигрыши никогда не шли мне на пользу.
Молчание в трубке.
— Только идиоты никогда не проигрывают, — говорит Филипп.
— Игру можно было бы еще раз модернизировать. С другой стороны, что уж теперь говорить, что прошло, то прошло. Я тебе никогда не рассказывал, что ДКТ[90] до войны называлась «Спекуляция» и что нацисты хотели ее запретить, потому что они были против денег? Тогда игру в мгновение ока переименовали в Коммерческий талант, что придало ей аспект образовательной игры, и она пользуется успехом до сих пор. Немцы без всякого стеснения называют ее «Монополией».
— Знаешь ли ты Австрию? Это ведь тоже звучит как познавательная игра.
— Она таковой и является. Ну, да ладно, я уже сказал: проехали и забыли. Не переживай за меня. Может, и вправду не обязательно знать, как быстрее всего добраться от Куфштайна до Брука-на-Лейте. Если честно, то и мне это уже совсем безразлично: я предпочитаю оставаться дома. О’кей? Пойду снова прилягу. Как мило, что ты позвонил, Филипп.
— Ты тоже звони.
— И не сердись на меня, что я не приду. Да и дождиком в воздухе пахнет.
— Йоханна тоже так говорит.
— Йоханна, та, что была раньше?
— Да, она.
— Видишься с ней изредка?
— Вот именно, что изредка.
— Я не хотел быть назойливым.
— Ничего страшного.
— Ну, будь здоров.
