— Этого еще только не хватало, — говорит Ингрид, зевая.
После того как перед ней пробежали словно в тумане первые кадры фильма, она идет в гараж за напитками. Заварив кофе, она разрезает на ломтики яблоко, а в это время до ее слуха знакомо долетает скучающе-чванливый голос Ханса Мозера, и она отчетливо представляет себе кадры, которые мелькают в пустой гостиной. Она дает Каре валерьянки и успокаивает ее, поглаживая и приговаривая ласковые слова. Она убирает покупки, раскладывая все по своим местам. Абрикосовое шампанское? С ним она уже не раз имела дело, лучше оставить его для утреннего новогоднего концерта 1 января, когда придут соседи, у которых нет телевизора. Не с соседскими ли детьми ушли кататься на санках Сисси и Филипп? Очень может быть. Она надеется, что Сисси тепло одела своего младшего брата. Вечные болезни детей ее уже замучили. То корь, то скарлатина, то ветрянка, то конъюнктивит и так далее. Все, что ей сейчас нужно, — это спокойно стартовать в Новый год.
Ингрид ложится на кушетку. Направив теплую струю обогревателя себе на ноги, она укутывается в плед, скрестив руки на груди. Перед тем как задремать, она смотрит еще минут пять «Надворного советника Гайгера». Ханс Мозер, правая рука надворного советника, пытается выменять у крестьянки яйца на вазу, но та готова обменять яйца только на печную трубу, а печную трубу можно выменять только на манекен для портнихи, а манекен для портнихи — на надгробный венок, а надгробный венок — на сидячую ванну, а сидячую ванну — только на подштанники, а подштанники — только на попугая… — увлекательная путаница, манящая погрузиться в сумбур сновидений.
Ингрид просыпается оттого, что Петер на кухне роется в выдвижном ящике среди вилок и ножей. Она поднимает тяжелые веки. По наплывающим сквозь сон мутным кадрам — надворный советник встречает любовь своей юности, Марианну Мюльхубер, которую бросил восемнадцать лет назад, — Ингрид видит, что не проспала и получаса. Надворный советник обещает все искупить и загладить, он собирается дать своей бывшей возлюбленной и уже семнадцатилетней дочери Мариандль свою фамилию, которая им обеим положена по праву. Но бывшая возлюбленная высмеивает его:
— Ну как же, ведь мы теперь живем в эпоху искупления вины и возмещения ущерба, не так ли? Искупление! Возмещение! Я эти слова больше слышать не могу!
Ингрид знает, что Марианна Мюльхубер, поколебавшись и посомневавшись, примет его предложение в надежде вернуть благодаря замужеству себе австрийское гражданство, которого ее лишили в сумятице военного времени. Очень романтично — надворный советник, который сейчас невыносимо льстив, снова покинет свою семью, уйдя со свадебного банкета, потому что последует вызов по службе.
— Вот задница, — не может сдержаться Ингрид.
— Ты что-то сказала? — спрашивает Петер, показываясь в дверях — стройная фигура в костюме, предназначенном для служебного кабинета: брюки и свежая рубашка.
— О нет, нет, — отмахивается Ингрид, отрицательно качая головой и глядя мимо Петера.
— А мне почудилась
Ингрид медленно садится, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками — ее излюбленная поза. Кивает головой в сторону телевизора. Делает пробный глоток кофе, который еще не окончательно остыл. Взгляд у нее рассеянный, она немного огорошена и разочарована.
— Через десять минут господин надворный советник будет оправдываться тем, что его зовет служба и что у него только потому нет времени на семью, что он в лепешку расшибается для народа. Обычная демагогия. Я удивляюсь, как этот закостенелый реализм до сих пор не бросался мне в глаза. Я-то всегда полагала, что снялась в слащавом отечественном фильме. Вот как можно заблуждаться.
Петер некоторое время смотрит на экран.
— Должно быть, я проглядел в программе, что его опять будут показывать.
Потом он мягко теребит затылок Ингрид, его обычная манера. На большом пальце у него пластырь, он трет ей кожу. Поскольку Ингрид не реагирует, Петер осведомляется, неужто она все еще в обиде.
