Ее удивляет, как это он не забыл их разговор двухдневной давности, в этом она видит верный знак того, что его мучает совесть. Она ухватывается за это и пытается (естественно, она пытается) объяснить, вначале тихо, растягивая слоги, постепенно все взволнованнее, почему спор нельзя просто завершить: оттого, что уже прошло два дня и предстоит Новый год, лучше не станет. Она аргументирует тем, что такое банальное примирение, притом что ничего не изменилось, долго не продержится и к тому же было бы нечестным. Он должен наконец разобраться с фактами и избавить ее (Ингрид) от своих вечно одних и тех же ответов, которыми он отделывается от нее. Пусть она во всем дура дурой, но если он хочет исправить ее в этом отношении, пусть он сперва выглянет в прихожую, а потом бросит взгляд в раковину, в которой громоздится грязная посуда не только с завтрака, но и со вчерашнего дня. На все ведь есть дурочка Ингрид, она за всеми приберет. И неужели он при всем при этом всерьез считает, что ей не на что сердиться.
— Нет, ну почему же…
Он произносит это очень мягко — и лучше бы остановился на этом. Но он продолжает, что находит ее поведение тоже весьма своеобразным и не собирается мириться с таким положением вещей. Ее профессиональная деятельность идет во вред семейной жизни, и он не может на это спокойно смотреть.
Сверкнув на него глазами, она тут же снова их закрыла. Она говорит, и лишь на конце фразы ее глаза снова открываются, направляясь в сторону телевизора:
— Для чего тогда я столько училась, если не могу использовать свое образование. Ты ведь знал, что берешь в жены будущего врача.
Ответа нет. То, как беспомощно он топчется в дверях, и есть ответ. Ему нечего сказать в свое оправдание.
Ингрид потирает холодные руки, лежащие все еще на подтянутых к груди коленях. Взгляд ее прикован к телевизору. Она ищет, за что бы зацепиться мыслью, и наконец цитирует фразу, которую недавно произнес канцлер Крайский:
— Онемел, как пугало на огуречном поле.
Петер жалуется:
— Что-то ты сегодня такая агрессивная.
Ингрид вяло огрызается:
— Еще бы.
Она действительно впала в раздражение, едва обменявшись с Петером несколькими фразами. Она говорит себе: что он о себе вообще воображает? В наступающем году ей исполнится тридцать пять, у нее уже появляются первые седые волосы, а он считает, что может распоряжаться ее жизнью. Ей было достаточно сложно освободиться из-под власти отца, и ей не нужен мужчина, который точно так же хочет доминировать над ней, вместо того чтобы поддержать ее усилия или хотя бы признать, что он внушает ей чувство неполноценности. Хотя она несет гораздо большую нагрузку, чем он, ей никогда не достается похвалы, кроме, пожалуй, что еда была вкусной. Многочасовая возня у плиты вознаграждается, поскольку это отвечает представлению о примерной супруге, домохозяйке и матери, такие изображения красуются на фасадах муниципальных строений: этакий домовой сверчок в деревянных башмаках и с узелком волос на затылке, со снопом колосьев в охапке и облепленный детьми. А остальное? Ни слова признания. Старательно избегается все, что могло бы пробудить впечатление, что она способная или, не дай бог, желанная. Такого эгоизм Петера не допускает. Он не в состоянии сдвинуться из центра в сторонку, это общая патология всех мужчин, в этом они все одинаковы, а если и не все, то большинство. Ингрид гарантированно не одна такая с мужем, который любит только себя. Все это достойно сожаления, большого сожаления, к тому же так называемый глава семьи однозначно не обладает необходимой проницательностью. С таким же успехом можно пытаться обучить Кару таблице умножения.
Об этом ее никто не спрашивает.
Но раз уж она об этом думает, то ставит Петера в известность, что ей удалось перенести следующее дежурство с воскресенья на понедельник. Она уже несколько дней не отдыхала толком, и ей необходимы нормальные выходные, чтобы отоспаться и восстановить силы. Поскольку Петер на следующей неделе еще свободен, ему ведь это, собственно, все равно.
Петер приходит в страшное волнение, он так много наметил на понедельник, исходя из того, что Ингрид останется дома и будет заправлять всей лавочкой (его выражение). Он договорился с двумя коллегами пойти на городской стадион, на футбол.
— Очень мило, — говорит Ингрид. Секунду спустя она кривит рот: — Детям не впервой оставаться дома одним. Я сильно подозреваю, что и сегодня они остались без родительского присмотра. Так что это хорошая тренировка для понедельника.
— Дети не проблема, я отправлю их с мальчишкой Андричей в город, там что-нибудь да будет происходить, например, на Ратушной площади погашение почтовой марки в день ее выпуска. Но я не могу отправить вместе с ними и рабочих, которые явятся ремонтировать ванную. Кроме того, я не знаю, где ты хочешь повесить зеркало в ванной.
