У нас все хорошо полностью

Он несет явную чушь, думает Ингрид, и, чтобы затормозить его, пока он не все еще вывалил на нее, она трижды повторяет, что в этих вопросах она ему не помощница, тут уж ему придется самому напрячь свои способности. В этом она следует примеру Сисси. Дочери нет еще и десяти лет, а стратегически она хитрее, чем почти тридцатипятилетняя мать. Сисси давно смекнула, насколько выгодней бывает прикинуться в таких случаях дурочкой. Прагматизм как самооборона, глупость как форма вежливости: Мне очень жаль, но я это не могу. Я в этом не разбираюсь. Это мне действительно не по силам. Ингрид надо вызубрить эти фразы и довести их до автоматизма, ничего другого, как она понимает, ей не остается. Либо ты даешь мужчинам возможность почувствовать их превосходство, либо они в твои игры не играют.

Но будет ли в понедельник хотя бы приготовлена еда, спрашивает Петер. Ингрид воспринимает это как наглость. Как только наступает черед Петера заменить ее, он впадает в панику, а горькая пилюля, как всегда, достается Ингрид. К тому же свои деньги она зарабатывает куда более тяжелым трудом, чем господин специалист по дорожному движению свои, он целыми днями катается где хочет. Если искать критерий разницы их профессиональной нагрузки, то достаточно задуматься над тем, кому из них что снится. Если Ингрид постоянно прокручивает во сне больничные проблемы и рада, если просыпается посреди такого сна, то Петер покупает во сне «альфа ромео» и наутро не сразу приходит в себя от блаженства. Он даже бахвалится тем, что на службе играет с коллегами в дартс. Может, потому дома ему так трудно и пальцем шевельнуть.

Она говорит:

— Как прикажешь, так и будет.

Без лишних слов она встает и с сощуренными сонными глазами направляется на кухню.

Когда она проходит мимо Петера, он терпеливо говорит (вполне возможно, ради примирения):

— Я знаю, ты в последнее время несколько взвинчена.

— Ты хочешь сказать, что не стоит принимать всерьез то, что я говорю?

Она осуждающе качает головой и снова отворачивается. У нее нет желания спорить, на это у нее сейчас нет лишней энергии. Направляясь на кухню, она полагает, что их разговоры с Петером на сегодня закончены. Что за идиот! Вот уж правда, так правда. Он видит в ней уборщицу, кухарку, гувернантку для детей и время от времени любовницу, которую, однако, не может удовлетворить. Последние разы, когда он извинялся за преждевременную эякуляцию, можно по пальцам пересчитать. А список ролей для ее перевоплощения можно продолжить: прачка, гладильщица, машинистка. Причем дармовая. Вот они, плоды долгой борьбы женщины за эмансипацию. По Ингрид хорошо видно, куда эта эмансипация завела. Плевать ей на весь этот левый поворот в политике, о котором громко кричат только на улицах. А дома по-прежнему: тссс!

С сигаретой в губах Ингрид перемывает часть посуды. После того как Петер обиженно удаляется в подвал, она снова растягивается на кушетке, подложив под щеку локоть, и сквозь прядь волос следит за происходящим на экране, не чувствуя утраты от пропущенных эпизодов. Она так хорошо знает этот фильм, что легко может восстановить недостающее по памяти. Кроме того, за те двадцать три года, что этот фильм существует, в голове Ингрид тоже произошел некоторый отбор. Есть любимые сцены, которые ведут собственную жизнь вне фильма, тогда как другие сцены, тоже вне связи с фильмом, совершенно утратили свое значение, мертвый материал, который можно было бы вырезать без ущерба для фильма, по мнению Ингрид. Эти сцены она безучастно пропускает, используя паузу для того, чтобы подумать о текущих заботах, о прошедшей ночи или чтобы помечтать. А потом она снова попадает в ловушку происходящего на экране и не может оторваться.

Если оглянуться назад, такой же фрагментарный отбор она обнаруживает и в собственной жизни. Там нет непрерывного порядка течения событий, нет строгой хронологии. Ее жизнь видится ей беспорядочным нагромождением отдельных этапов, к одному из которых принадлежит и эпизод съемок в этом фильме. Она сделала то, она сделала это, а в целом она не сделала ничего такого, что ей существенно помогло бы на следующем этапе.

Ингрид засыпает, но опять лишь на несколько обрывочных минут. Вернувшиеся домой дети и лай собаки вырывают ее из сна. У Филиппа подкашиваются ноги, его пальцы в мокрых варежках побелели, но он улыбается своим задубевшим от холода лицом и дважды делает «бр-р-р». Ингрид раздевает его, растирает, тащит в его комнату, где он настаивает на том, чтобы носить свою университетскую пижаму как тренировочный костюм. Начиная с Рождества он не надевает дома ничего другого, кроме своей университетской пижамы, и днем тоже, потому что завидует Сисси с ее университетским пуловером, из-за чего Сисси, чтобы не отставать от него ночью, ложится спать в университетском пуловере, с единственной разницей, что не надевает под пуловер ночную рубашку. Прима!

— Завтра пижаму надо постирать, — говорит Ингрид.