Когда я просыпаюсь, на улице уже темно. В окно светит полная луна. Не знаю, сколько я проспала. На столике у кровати — два остывших тоста и стакан апельсинового сока. Похоже, половину сока я уже выпила, но не помню этого. Не помню я и того, как Эмилия заходила меня проведать. Но она точно заходила — рядом с тарелкой лежит записка:
Я заставляю себя сесть и съесть пару кусочков совершенно деревянного тоста. Я хочу есть, но живот сводит, и я отставляю тарелку в сторону, опасаясь, что не смогу удержать съеденное в себе. Я ищу телефон по карманам, потом в рюкзаке. Ноги словно ватные, во рту привкус мела. Наконец я нахожу телефон — он заряжается на кухне Должно быть. Эмилия позаботилась и об этом.
Облокотившись о кухонный стол, я просматриваю новости, с ужасом понимая, что я там найду. Но мне все равно нужно это увидеть.
Я с трудом дохожу до туалета, и оба кусочка тоста отправляются в унитаз.
Когда я доползаю до кровати, то боюсь закрыть глаза. Пчелы вернулись. Они кружат в моей голове, и я не слышу ничего, кроме их монотонного гудящего стона. Через три дня после того, как Зоуи отправила мне сообщение, она исчезла. А теперь — лодка, тело.
Мысленно я снова оказываюсь на балконе Уиндермера. Зима. Повсюду кружат пушистые белые хлопья, и на перилах балкона начинает собираться узкая белая лента. Ночь идеально ясная; свет в доме не горит, но прямо над нами сквозь верхушки деревьев просвечивает круглая луна, а небо усыпано точечками звезд. Со мной Зоуи. На ней золотистое платье с пышной юбкой из тафты. Ее волосы стянуты в высокий пучок, и она напоминает балерину.
Кейли тоже здесь, кутается в толстую зимнюю куртку и сжимает в руке стакан. Она поднимает стакан, предлагая тост, и его содержимое сверкает золотом в лунном свете. Потом она осушает стакан залпом и выскальзывает в дверь, ведущую внутрь Уиндермера.
Я смотрю на себя. На мне — страшные коричневые зимние ботинки и темно-синее короткое пальто, которое я ношу с десятого класса. Под пальто — вечернее платье.
— Тебе не холодно? — спрашиваю я у Зоуи.
Мы с Кейли как следует утеплились, а на ней — только платье. Зоуи смеется, словно в ночи рассыпали звездную пыль.
— Потанцуй со мной, Анна, — она делает оборот, другой, описывая туфлями ровные круги на снегу.
Потом она тянется ко мне, и наши руки скрещиваются. Она смеется, я тоже смеюсь. Мы обе кружимся, словно балерины, в морозной зимней ночи. Мы все кружим и кружим, и вдруг я чувствую, как ноги начинают скользить по снегу.
— Анна! — кричит она, и ее руки выскальзывают из моих.
Пара птиц срывается в полет. И Зоуи тоже летит, ее ноги ударяются о перила балкона, золотистое платье вспархивает навстречу лунному свету, а я падаю назад, на балкон, ударившись сначала спиной, потом головой, и все вокруг меркнет.
Я плотно смыкаю веки и тру их кулаками до звездочек в глазах. Было бы легко списать все, что я увидела, на игру буйного воображения. Но я не могу.
