– Мне интересно, каково это. – Зрачки юноши, кажется, полностью заполняют радужку, и Сабина видит себя в этих черных провалах, как будто она смотрит на собственное отражение в окне, ведущем на ночную улицу, безлюдную и непроглядную.
– Каково что?
– Жить со знанием, что член твоей семьи убил кого-то.
Девушка моргает, и незримая связь, протянувшаяся между их взглядами, лопается как перегретое стекло.
– Мне не нравится этот разговор. – Беспокойство и подавленность нарастают внутри нее.
Она встает с кровати и делает шаг к окну – на этот раз реальному. Напоминаниями о прошедшей грозе остались только серое скученное небо вдали и дышащая влагой земля, усеянная ледяной крошкой. Справа в ее ногу больно упирается угол письменного стола, и эта боль странным образом успокаивает.
Ей редко задавали такие вопросы, даже в прошлом. Обычно это было что-то о том, как все случилось. Смерть влечет людей, их манят истории о громких убийствах, о наказании, которое убийцы понесли или избежали, но их редко интересуют те, кто после убийства остался жить, будь то семья погибшего или семья убийцы, если только они сами не шли по стопам своего близкого. Так было и с Сабиной.
Сегодня она пережила столько малопонятных, изнуряющих чувств, которые несли ее в своем водовороте, как утлое суденышко в шквальной лавине, и не было видно края ясного неба или клочка суши, где можно было бы найти укрытие. Краткая встреча с матерью, невыносимая и приносящая пронзительное осознание реальности ее болезни. Недоверие и неуверенность, вызванные недомолвками Чиркена. Чужое горе и ярость, заставившие ее на мгновение вновь вернуться в ужасное время собственной беспомощности и страха.
– Для меня… – Слова все же срываются с ее губ, и кажется, что это говорит не она сама, а кто-то другой внутри нее, запертый непробиваемой стеной в глубине сознания. – Мир, в котором эта женщина – моя мать, отделен от мира, в котором ее обвинили в убийстве. Это две разные вселенные. И они почти никогда не соприкасаются.
Это и правда, и ложь.
Ее руку, безвольно повисшую вдоль тела, цепляют теплые пальцы, обвивая запястье. Девушка ощущает биение своего пульса, отбивающего быстрый ритм о кожу юноши. Она знает: он тоже чувствует это. Сабина накрывает их сцепленные ладони свободной рукой, как если бы хотела отстранить, но так и застывает. Ее большой палец остается на лучевой артерии Тимура, и теперь они слушают ток крови друг друга. Время пропадает, и только тени за окном становятся все плотнее.
– Расскажи еще раз историю про мальчика и сердце, – просит ее подопечный, разрывая молчание. Он смотрит на нее из-под густых ресниц и чуть надавливает на бьющуюся жилку ее пульса. – Мне нравятся твои сказки.
Сабина усаживается на краешек его постели.
– Чем они тебе так нравятся?
Юноша ослабляет хват на ее запястье и скользит кончиками пальцев вдоль ее предплечья, вызывая волну острых ощущений и мурашки по коже. Ей не хочется прерывать это прикосновение.
– Твой голос. Он был первым, что я услышал, когда очнулся в больнице, – признается Тимур. На его губах неясной тенью дрожит улыбка. – Всегда тихий, будто говор спокойной реки, но все равно слышно каждое слово, каждый звук до малейшей черточки. В дни, когда меня захватывали темные мысли наедине с собой, я порой вспоминал его, и это было мне утешением. А сказки… В них ты вся как на ладони. Говоришь то, о чем в другое время молчишь.
Девушка чувствует себя как усыпляемая монотонной мелодией заклинателя змея. Стоит ли ей вспомнить о незавидной судьбе последней после того, как она позволит беде подойти слишком близко?
Когда Сабина все же начинает рассказ, Тимур закрывает глаза.
– «Жил-был однажды мальчик. От рождения он был слепым и совсем ничего не видел. Родители его, добрые отец и мать, попросили кукольника, жившего по соседству, придумать для их сына новые глаза. Кукольник долго думал, пробовал и так, и сяк и в конце концов смастерил две стеклянных сферы. Да только так ему хотелось сделать их самыми гладкими и ровными, что он не заметил, как поселилась в стекле трещина, по одной на каждую сферу. Так у мальчика появились стеклянные глаза, и в первый раз за свою жизнь он посмотрел на мир вокруг себя.
Однако трещина изломала, извратила все, что было доступно его взгляду. Небо для него было словно расколотое молниями полотно шелка, а земля – исчерченная черными змеями-провалами пустошь. Мальчик поглядел на лица матери и отца, а увидел только искаженные сломанные маски, уродливые и страшные, потому, дождавшись ночи, он сбежал от них и отправился бродить по миру. Долго горевали его родители, и год стал для них за десять.
