Ей становится неуютно, и Сабина спешит скрыться в своей спальне. Дом живет своей жизнью – она поняла это еще в первый день приезда. То гудение ветра на секунду оборачивается звуком трубы, то шорох скребущего снаружи кустарника превращается в чьи-то шаги. Это стало одной из немногих вещей, к которым ей было сложно привыкнуть, но она все же сделала это. Тогда откуда это беспокойство?
Чтобы успокоить себя, перед сном девушка проверяет окна и внутренний замок двери: с обеих сторон латунной ручки встроена защелка, срабатывающая только из одного положения. Лежа в постели, она вглядывается в тени на потолке, отбрасываемые облетевшими ветвями боярышника, растущего под ее окном. В них ей чудятся причудливые лица-маски, то щерящиеся в улыбке, то искаженные в отчаянном крике.
Проснувшись посреди ночи, девушка долгое время лежит, уставившись в темноту. Негромко включив на телефоне знакомую мелодию, она пытается под ее нежные звуки вновь упасть в сон. Отчего-то в музыке ей не удается найти привычного успокоения, и чувствуя, что у нее не получится вновь заснуть, Сабина поднимается и решает спуститься в библиотеку. Настенные бра вспыхивают мягким рассеянным светом, разгоняя ночную мглу, но оставляя ютиться по углам сумрак, расцвечивающий комнату в тени. От окна тянется присвист ветра, и этот тихий тоскливый вой холодом проходит по ногам, забирается под одежду, ластится к подернутой мурашками коже.
Сабина плотнее натягивает капюшон худи, надетого прямо поверх пижамы, и проходит к столу. Она рассчитывает отвлечь себя каким-то чтением, но при взгляде на остро наточенные лезвия канцелярских ножей и груду черновой бумаги вдруг тянется за карандашом и чистым листом. В голове, как шарики кинетического конструктора, толкаются мысли. О матери, о Тимуре, Чиркене и его старшей дочери, о пропавшей девушке, об Александре и почему-то о мальчике из сочиненной сказки. Грифель бездумно водит по бумаге, оставляя легкие штрихи, складывающиеся в слова.
Что видит она, когда смотрится в зеркало? Есть ли трещина в ней самой, ее глазах или зеркале? Зеркало можно починить, глаза вылечить, но что сделать с собой?
Рука скользит почти незнакомо, как будто и не ее это рука, а чья-то еще. Костяшки отзываются тупой болью, когда кожа на них натягивается, тревожа оставшиеся после удара ссадины. Сознание качается на волнах накатившей полудремы, то погружаясь вглубь, то выныривая на поверхность.
Ее мать в тюрьме, пусть это и больница. Вот только Сабина тоже несвободна. Все это время она жила, не смея вдохнуть воздух полной грудью. Что изменилось?
