– Вы давно стали охотником? – интересуется она, думая о том, как вывести Чиркена на разговор о том, что на самом деле ее интересовало, когда мужчина останавливается и поднимает руку в ее сторону, призывая сделать то же самое. Какое-то время он всматривается в землю перед собой, затем прислушивается, прикрыв веки. Вдалеке раздается отчетливый треск.
Сабина осторожно подходит ближе, стараясь не издавать шума, и ждет, осматриваясь по сторонам в поисках потревожившего звука. Животное? Или…
– Возможно, нам удастся не только пострелять, но и добыть ужин, – негромко роняет Чиркен и поворачивается к ней. – Давай сделаем остановку.
Он сгружает поклажу и вновь достает ружье из чехла, проверяя патронник.
– О чем ты спросила?
Мужчина продолжает говорить тихо, и Сабина отвечает так же:
– Давно ли вы стали заниматься охотой?
Совсем рядом с ними раскинулся густой можжевельник, и она бездумно срывает пару темно-синих ягод. Какая-то мысль, не успев оформиться в сознании, тут же исчезает.
– Меня учил еще мой дед, это было единственным занятием, во время которого мы не ругались в пух и прах. Так что довольно давно.
– Что вы чувствуете во время убийства?
Ее вопрос звучит неожиданно даже для нее самой, и она гадает, что заставило ее задать его. Опять становится дурно. Ей хотелось спросить о другом, тогда зачем, откуда это вырвалось?
Мужчина тоже кажется удивленным и долго смотрит на нее, прежде чем ответить. Взгляд его полон какой-то настороженности, впрочем, совершенно беззлобной. Сабина вообще редко видела его раздраженным. Казалось, вся ярость в их доме досталась Тимуру – вот кто не стеснялся в выражении собственных чувств. Возможно, поэтому она чувствовала большее родство с Чиркеном?
Пауза тянется как лента Мебиуса, замыкаясь в неестественной, невозможной череде смыслов, выраженных без слов.
«Должно быть, он вспомнил про прошлое моей семьи», – про себя строит догадки Сабина, чувствуя зудящее огорчение и вновь мучая себя рефреном из «зачем». Разве вчерашнего дня не хватило?
Возможно, где-то в глубине души ей и правда любопытно. Хозяин поместья в ее представлении оставался миролюбивым, чутким, в чем-то даже чувствительным человеком, пусть и проскальзывала в нем порой какая-то нарочитость, да и лгал он с самым незамутненным видом, как ей недавно стало известно. Соединить его образ с охотой – занятием, требующим определенного хладнокровия, а возможно, и жесткости, – получалось плохо. Вот Тимуру амплуа охотника было бы под стать.
Чиркен, что-то, видимо, разглядев на ее лице, мягко отвечает:
– Охотник занимается добычей зверя, а не его убийством. Воспринимай это так. Кто-то делает это для пропитания, кто-то – в качестве своего рода ритуала.
– Ритуала? – Сабина чувствует облегчение, что он не стал спрашивать о причинах ее интереса.
– Охота – самый древний ритуал из всех известных, – кивает мужчина, вновь к чему-то прислушиваясь, но больше треска не слышится, и он продолжает: – Многие ранние рисунки на скалах, петроглифы, изображают зверей и процесс их загона. Человек в те времена или становился охотником, или погибал. Охота несла жизнь через смерть, неудивительно, что она стала основой для многих верований и обрядов. Как и кровь.
– Но ведь есть люди, которые промышляют охотой в качестве развлечения. Им нравится преследовать и убивать, – тихо произносит девушка, и ее голос падает почти до шепота под конец. Она думает о неизвестном убийце, оставившем для нее свое чудовищное послание. Чувствовал ли он себя подобно охотнику, вышедшему на след дичи, когда выслеживал и убивал свою жертву? Нет, к чему эти мысли…
– Ты права. – Чиркен подбирает слова для ответа, искоса рассматривая ее. Голова Сабины отвернута от него, и периферийным зрением девушка видит только смазанный силуэт. Искаженные очертания дрожат, превращаясь в гротескные формы. – Они есть, и даже в этих угодьях случается так, что зверя просто бросают, подстреленного или убитого. Я занимаюсь тем, чтобы предотвращать подобные случаи, но не считаю тех людей за охотников.
Он замолкает и вновь поднимает руку, взгляд его направлен куда-то в сторону. Проследив за ним, Сабина и сама замечает в сотне метров от них крупного русака, выглядывающего из-за буревала. Шерсть его местами успела сменить цвет на более светлый, а на ушах виднеются черные подпалины. Голова зайца повернута к рассохшейся ели, от которой доносится дробный стук обхаживающего шишки дятла. Сама бы девушка ни за что его не заметила.
Мужчина протягивает ей ружье, не выпуская косого из поля зрения.
– Медленно возьми, только без резких движений, и сними с предохранителя.
Девушка сглатывает, чувствуя, как сухо становится во рту от волнения, поднявшегося внутри, как муть со дна потревоженного озера.
– Вы хотите, чтобы я в него выстрелила?
– Надо с чего-то начинать. Это проще, чем кажется.
