На восточной стороне, где не было стены, заглянул с гребня скалы вниз — холодом дохнула, потянула к себе пропасть, но не отшатнулся. Далеко внизу кипела белопенная Апсара. «Сорвешься, костей не соберут, — подумал он. — Войску не пройти, но ловкий лазутчик по уступчикам да щелям в скалах может ужом заползти в крепость. Придется на ночь дозорных ставить». Особо осмотрел южную сторону крепости, грудью защищавшую Анакопию; она и впрямь — что грудь воина в латах. Шесть башен выдавались вперед, позволяя лучникам разить с них осаждающих. Стены толсты, надежны. Изнутри земля поднята выше роста человека, чтобы еще больше их усилить. «Бараньим лбом не прошибить», — подумал Богумил о возможности применения арабами осадных стенобитных машин. Закончив предварительный осмотр, Богумил заключил: «Ладно крепость строена, с умом превеликим. Взять ее большой крови и времени будет стоить, а то и не возьмут ее мусульмане. В открытом поле они бьются крепко, а лезть на крепостные стены не любят». Помня о предстоящей встрече с абазгским князем, Богумил хотел прийти к нему не с вопросом, что ему делать, а с обдуманными советами. Потому так зорко всматриваются в Анакопию его светлые с просинью глаза.
Анакопия жила ожиданием войны; приближение ее видели во всех приготовлениях — их не скроешь, да и гонцы картлийского царя зачастили; нет-нет, — обронит кто-нибудь из них тревожное слово, и пошло оно гулять по городу-крепости. Говорили, что какой-то Мурван Кру[51] в Картли свирепствует. Анакопия полнилась слухами, но люди не оставляли своего привычного дела. Каменщики тесали глыбы известняка и подновляли ими обветшавшие кое-где стены крепости; между этажами башен заменяли прогнившие балки, к ним приколачивали большими четырехгранными гвоздями толстые доски настила; кожевники ворошили в чанах киснущие в дубовом корье бычьи шкуры, скребками сдирали с них лохмотья мездры. Старый гончар остановил свой круг, взглянул на Богумила; хотел было что-то спросить, да не осмелился — уж больно грозен вид Рыжебородого.
Старик снова толкнул ногой гончарный круг, подправил большим пальцем горловину кувшина, потом взял заостренную палочку, и побежали по кувшину две бороздки, между ними он нацарапал ломаную линию.
Незатейлив узор, а ожила посудина. Гончар снял с круга кувшин и взглянул на донышко — там остался отпечаток его знака: что-то вроде колеса с четырьмя спицами. После просушки и обжига ничто не сотрет знака старого мастера, даже время. Работа у кузнецов и по огню в горне, и по важности горячая: делают наконечники для копий и стрел; уже груда их лежит готовых, а правитель все твердит: мало. Бегают ребятишки, прутиками головки цветов сбивают в войну играют. Женщины стряпают прямо под открытым небом. Древняя старуха устало вертит каменный жерновок, молодайка кормит грудью младенца, завидев Богумила, стыдливо прикрыла набухшую грудь и отвернулась. Другие женщины треплют, расчесывают лен, сучат из него суровье, - полотно ткут. В Анакопии, как и в других местах, Богумил видел извечную женскую долю, от которой прежде времени грубеют руки и увядают лица. Когда Богумил проходит мимо, все замирает: мальчишки влюбленно смотрят на богатыря; в глазах женщин — удивление, страх, надежда, любопытство; мужчины почтительно приподнимаются и кланяются, он молча отвечает поклоном и идет дальше. Купцы — те посмелее: зазывают, показывают ковры, шелка, украшения, но Богумилу все это ни к чему. «Людишек лишних много», — озабоченно думает он.
— Что проходишь? Купи подарок для подружки.
Богумил остановился. На него с веселым вызовом смотрела зеленоглазая ромейка, которую он видел на площади во время провозглашения Леона архонтом. Рядом с ней копошилась старуха.
— Или денег нету? — спросила зеленоглазая, клоня голову набок и поигрывая золотой серьгой.
— Нету, — признался Богумил.
— Не заслужил у архонта? Плохо служишь, значит. — Ромейка склонила голову на другое плечо, показав вторую серьгу, которая до этого пряталась в ее пышных волосах цвета спелого желудя. — Я в долг дам. Мама, ему можно доверить в долг?
Мать бросила равнодушный взгляд на Богумила:
«Забавляется дочка, покупателя заманивает».
— Порадуй свою подружку подарком. Смотри, какие бусы, а браслеты! — дразнила ромейка.
— У меня нет подружки.
Богумил чувствовал, как его затягивает зеленая глубина ее глаз. Таких он еще не видел. — Что ж так? А еще войн! — глаза ромейки смеялись. — Я тебя видела на площади. Ты — Рыжебородый.
— Это абазги меня так называют. Имя же мне Богумил.
— Ты скиф?
— Славянин. Живем мы на реке Рось, потому росичами зовемся.
— Раньше вы были скифами, — знающе сказала она.
— Мы — росичи всегда были славянами.
— Бо-гу-мил, — протянула она раздельно. — Я тебе придумала другое имя.
— Какое? — заинтересованно спросил он, чувствуя, что не в силах отойти от ромейки.
— Золотой.
Старуха внимательно взглянула на Богумила: «И впрямь золотой! Ох, дочка, смотри, не обожгись», и молча поднялась по лестнице в каменный дом, находившийся над лавкой.
— Что молчишь, Золотой?
— Как тебя зовут?
— Хрисула, — с готовностью ответила она.
