— Я подумаю, — серьезно оказал он.
Богумил снова прижал ее к себе, и они затихли; оба прислушивались к тому, что делалось в их душах.
— Хрисула, — как можно мягче сказал он, — нам придется на время расстаться.
Она отшатнулась: лицо ее побелело, губы никак не могли выговорить — «почему?».
— Всем женщинам, старикам и детям велено уходить в леса. Анакопии грозит осада. Агаряне идут...
Она уткнулась лбом ему в грудь, замотала головой.
— Ух, как ты напугал меня, Золотой мой! — и тихо засмеялась. — Только это?.. Так знай: никуда я от тебя не уйду... Знаю, что хочешь оказать. Я ничего не боюсь, боюсь только потерять тебя. Я храбрая и умею драться, ты это увидишь, и упрямая, — добавила она.
НАШЕСТВИЕ
Птицу несут крылья, гонца — конь; птица может дать себе отдых, гонец — нет. Ему приказано: скачи днем и ночью, себя и коня не жалей. Живой или мертвый доставь Леону Абазгскому весть: «Идет Мурван Кру».
Мчится вестник. Пыль и соленый пот застилают ему глаза, клочья грязной пены роняет усталый, конь; бег его неровен, дыхание хрипло. Гонец стирает пот с лица мохнатой шапкой, облизывает потрескавшиеся губы; два воина — провожатые, скачущие по бокам, с тревогой посматривают на него: доедет ли? Они и сами устали, их кони тоже выбились из сил, но на следующей подставе они сдадут царского гонца другим провожатым и могут растянуться в благостной тени; вестник же, сменив коня и испив воды, помчится дальше.
Так, от подставы к подставе, которые Мириан предусмотрительно расставил на всем пути от Цихе-Годжи до Келасури, мчится усталый гонец, шатается под ним измученный конь, и только значок гонца на копье неутомимо трепещет во встречном потоке горячего воздуха. Но и сопровождающим гонца воинам отдых будет короток: сменив лошадей, они поскачут в разные стороны с той же тревожной вестью. Раньше, чем уляжется пыль, поднятая копытами их коней, от поселения к поселению уже несется мрачное, как зловещий крик черного ворона: «Кру! Кру! Кру!» Заслышав его, женщины бледнеют, хватают детей и убегают в недоступные арабской коннице болотистые леса; мужчины же берутся за оружие и затаиваются в засадах...
В полдень тени коротки. Дышащий зноем, слепящий белизной известняковых плит квадрат двора в Келасурской крепости пустынен. Воины гарнизона в одних набедренных повязках спасаются от жары кто как может: одни спят, растянувшись на узенькой, не захваченной беспощадным солнцем полоске земли вдоль прохладной крепостной стены, другие под навесом, рядом с дремлющими у коновязи лошадьми, без интереса перебрасываются костями — играть не на что; один из воинов чинит перевязь для меча.
Начальник гарнизона Фемистокл после обеда дремал за столом, положив голову на толстые волосатые руки. Полураскрытый рот его заслюнявился, мухи ползли по щеке, собирались у губ; начальник морщился, поджимая губы и, шумшо всхрапнув, перекладывал голову, но мухи всей стайкой дружно перелетали на другою щеку. Фемистокл — родосец; он уже немолод, неряшлив; полуседые волосы его взлохмачены, борода спутана; для военного он излишне тучен и брюхат.
Пять лет назад Фемистокл отнял у своего воина-мародера полсотни полустертых золотых статеров; решив, что он сумеет употребить эти деньги с большей пользой, чем мародер. Фемистокл утаил их от старшего начальника. Но не учел того, что воин был земляком императора, и многих его приближенных, в то время как его самого господь бог не удостоил чести родиться в Исаврии. За этот просчет он и поплатился: проклятый исаврит донес на него, и Фемистокла в наказание отправили на окраину Ромейской империи начальником гарнизона Келасурокой крепости. Проступок был пустяковым по сравнению с теми делами, которые водились за другими военачальниками-исавритами, но Фемистокл решил не искать правды там, где ее нет. Чувствуя себя здесь в ссылке, он обленился, к службе относился без особого рвения. Он был храбрым воякой, по натуре не злым и не жадным. Воины называли его дядюшкой Феми, а за глаза — Пузачом. Он об этом знал и не сердился. В конце концов, они правы: брюхо у него — как у жеребой кобылы. А ведь есть военачальники с такими позорными кличками, что только хлесткий язык воинов и способен их произнести.
Среди сонного безделья разморенных жарой людей бодрствовал только дозорный на крепостной башне. Небольшой навес защищал его от прямых лучей солнца, а с моря обдувал ветерок. Отсюда хороший обзор, но смотреть в море не на что — оно тоже сонное. Дозорный знает, что очередной корабль с пополнением, жалованьем и продовольствием придет из Константинополя не раньше осени. За спиной — дремучие леса; их рассекает уходящая в горы Великая Келасурокая стена.
