— Отец, я верен своей клятве, — тихо проговорил Леон, провожая взглядом последний отблеск солнца. — Пройдут века, не будет нас, но Анаколия останется, останется абазгский народ. Может быть, он когда-нибудь с благодарностью вспомнит всех нас, стоящих сегодня на стенах Анакопии.
Зеид не ошибся: Сулейман щедро наградил его за знатного пленника. Но, к его удивлению, Лев пустыни тут же приказал:
— Развяжите его. Не пристало арабским воинам унижать достоинство правителей. Он хотя и побежденный, но правитель Апсилии. Дайте ему воды.
Когда Евстафий привел себя в порядок и напился, Сулейман любезно усадил его напротив себя. Он некоторое время внимательно разглядывал пленника, отмечая про себя его благородный и мужественный вид.
«Хотя и маленькой страны, а настоящий правитель», — подумал он. Но ему не нравилось то, что Евстафий не опускал перед ним пронзительных глаз, а губы его были плотно сжаты. — Мои воины неучтиво обошлись с тобой, благородный правитель Апсилии. Но ты сам виноват. Зачем побил кельбитов? — с вкрадчивой мягкостью сказал Сулейман. — А зачем твои воины пришли к нам?
Сулейман, конечно, не рассчитывал на то, что Евстафий будет просить прощения за нанесенный его войску урон, но и не ожидал от него дерзкого ответа. Однако он скрыл свое неудовольствие.
— Мусульманские воины, чтя заветы пророка Мухаммеда, — он молитвенно сложил руки у бороды, — утвердили священное знамя ислама во многих странах, склонили к праведной вере много народов. А ты и твой народ разве не хотите принять истинную веру?
— Не первый раз воины халифата приходят на нашу землю и не первый раз силой пытаются склонить нас к мусульманству, но ни раньше, ни теперь вы не заставите нас изменить нашей христианской вере, — спокойно ответил Евстафий. — Вы отнимаете у нас землю, облагаете непосильными налогами. Ваша вера несет нам ярмо рабства. Мы, апсилы, не хотим быть рабами.
Да, дерзок пленный, ничего не скажешь. Но Сулейман мудр и терпелив. Сломать хребет этому непокорному правителю он всегда успеет. Как истый мусульманин, он должен насаждать ислам во всех завоеванных землях, а склонить этого высокородного пленника к праведной вере — это значит побудить к тому же его народ. Сулейман решил сделать свой главный ход в тонкой игре, которую он затеял с Евстафием. Этот ход для многих неверных правителей покоренных стран был неотразимым.
— О преимуществах порядков и устройства государства блистательных омейядов и догматах истинной веры мусульман ты еще будешь иметь возможность узнать из беседы с муджтахидом и улемами, — сказал он. — Я же, волею наместника покорителя вселенной халифа Хишама на Кавказе, Грозы неверных Мервана ибн-Мухаммеда, говорю тебе: примешь мусульманство — мы отдадим Апсилию и Абазгию тебе, сыновьям твоим, внукам и правнукам в наследственное правление, а не примешь, сам обречешь себя на смерть.
Евстафий встал; не поклонившись, не поблагодарив за оказанную ему милость, он отвернулся от Сулеймана; тот недобро посмотрел ему в спину. Евстафий взглянул на Анакопию; она высилась перед ним все такая же гордая и неприступная. Над главной башней ее развевалось алое знамя с изображением открытой ладони — символа открытой души и дружелюбия абазгов. Но эта рука умеет сжиматься в крепкий кулак и давать сдачи тем, кто приходит в Абазгию с недобрыми намерениями. Она уже дала отпор арабским завоевателям. Евстафий знал, что они безуспешно штурмовали твердыню абазгов. Развевающееся знамя на башне сказало Евстафию о том, что его племянник Леон в крепости; когда его нет, знамя снимается. Выходит, он вернулся из Собгиси и каким-то образом проник в Анакопию. Значит, не из трусости покидал племянник Анакопию, как Евстафий сказал своим приближенным. Им овладели сложные и противоречивые чувства; ему было стыдно за напраслину, которую он по злобе и зависти возвел на Леона. Горько сознавать свое бессилие, и в то же время он испытывал гордость за братьев-абазгов; они устояли против несметного множества врагов, а раз устояли, значит, победили, ибо в войне победитель тот, кто выполнил свою боевую задачу. С щемящей болью в сердце смотрел Евстафий на развевающееся знамя Леона. Ценой предательства ему предлагают остаться правителем Апсилии. Нет, сын Маринэ, чья слава и сейчас еще не померкла, на это не пойдет. Евстафий обернулся к Сулейману; тот выжидательно смотрел на него.
— Ты предлагаешь мне то, чего сам еще не имеешь, — с издевкой сказал Евстафий и показал на Анакопию.
Старый военачальник запальчиво крикнул:
— Я возьму это воронье гнездо! — Потом более спокойно добавил: — Ты видишь: я терпелив. Этому нас учит Аллах. Я позволил тебе выбрать: либо ты примешь мусульманство и приобретешь славу на службе халифату, либо твоя голова будет торчать на том самом месте, на котором сейчас болтается эта тряпка.
В это время к Сулейману подскакал воин и прямо с коня бросился ему в ноги.
— Лев пустыни, осажденные вызывают на переговоры, — сообщил он. Глаза Сулеймана радостно блеснули. Он победно взглянул на Евстафия.
