Тяжелое ранение Мириана омрачило радость победы. Его бережно несли на носилках. Иногда ему становилось лучше. Лекарям даже казалось, что он начинает поправляться, но потом снова наступало ухудшение и тогда войско останавливалось на несколько дней, хотя все стремились быстрее попасть в Анакопию. Одну из таких вынужденных остановок по просьбе Мириана сделали возле светлоструйиой реки Гумисты. Здесь Мириану легче дышалось. Он хотел продлить ощущение прохлады и покоя. Рана почти не болела, но на запавших щеках у него горел нездоровый румянец, а глаза лихорадочно блестели. Возле него неотступно находился Арчил. Мириан услышал топот коней и оживленные голоса.
— Что там? — спросил он.
— Посланец императора, — ответил ему один из служилых людей.
Мириан с помощью Арчила и подоспевшего лекаря приподнялся. Он увидел важного сановника, приближающегося к нему в сопровождении нескольких воинов в золоченых латах, какие носила стража Палатия. За ними шли Леон и Федор.
— Говори, зачем послан, — потребовал Мириан, видя, что посланец императора нерешительно замялся перед ним.
Сановник низко поклонился, что было не в обычае палатийской знати.
— Наш Божественный император повелел мне так сказать тебе от своего светлейшего имени: «Бог даровал тебе победу, а я дарю корону». С этими словами сановник взял у одного из своих спутников золотую корону и, став на колено, торжественно протянул ее Мириану. Тот бережно принял ее, надел на себя.
— Большей награды еще никто не удостаивался, — сказал он. — Передай Божественному императору Льву мои слова, которые говорю как перед богом: ты дал мне корону, а взамен приобрел мою жизнь и преданность.
Мириан снял корону и передал ее брату, потом обессилено откинулся на подушки и устало закрыл глаза. Арчил сделал знак всем удалиться. Когда люди отошли, он увидел устремленный на него взгляд брата.
— Как ты понимаешь это? — Мириан кивнул на корону.
— Это достойная награда и...
— И знак того, что император признает восстановление нашего царства, — докончил Мириан.
— Под рукой Ромейской империи, — добавил Арчил.
— Пока... Дальше, брат мой, тебе придется самому... Моя жизнь и преданность императору... — Мириан иронически усмехнулся, продлятся недолго, тебя же мои слова ни к чему не обязывают... — Заметив протестующий жест брата, Мириан просто сказал: — Нежилец я. На тебя все наше дело остается... Вели продолжать путь. Надо торопиться.
Картлийцы несли Мириана на плечах; шли осторожно, боясь оступиться и невзначай встряхнуть носилки. Леон, Арчил, Федор и Зураб ехали пообочь. Предупрежденные гонцами, анакопийцы высыпали навстречу печальному шествию; их было много, так как, население города-крепости уже вернулось из лесов. Они выстроились по обе стороны дороги, ведущей в крепость от начала подъема до ворот; провожая взглядами носилки, перешептывались: жив ли царь? Говорят — плох. Упаси бог от несчастья! Не так хотелось анакопийцам встретить победителей, но рвущуюся из сердец радость встречи со своими воинами, среди которых были их сыновья, братья, отцы, приходилось сдерживать из уважения к печали картлийцев.
У ворот Мириан очнулся и приказал остановиться; он приподнялся на носилках и окинул взглядом крепостные стены, главную башню, осажденную мальчишками, посмотрел на народ, погладил приникшую к нему Гурандухт, затем, собравшись с силами, произнес:
— Анакопийцы, бог дал нам победу над жестокими врагами. Почему же вы не радуетесь? Прочь уныние! Вы видите, я живой и я с вами, дети мои! Веселитесь!..
Анакопийцы и воины ответили царю восторженными возгласами. Ободренные словами Мириана, люди бросились обнимать победителей. Хрисула повисла на шее Богумила и со слезами радости, не стесняясь людей, целовала его. Богатырь подхватил Хрисулу, да так и вошел в крепость, неся ее на руках. Зураб и Гуда посмеивались: не ожидали они от своего сурового друга столь откровенного проявления нежности. Леон тоже улыбнулся. Он посмотрел на Гурандухт, взгляды их встретились. Как ни была царевна опечалена состоянием отца, он все же уловил промелькнувшую в ее глазах радость. «Значат, думала, ждала».
Анакопия праздновала победу. После благодарственного молебна Леон приказал устроить пир. Народ чествовал воинов-победителей, поминал павших. Картлийцы и абазги пили за боевое братство, клялись друг другу в вечной дружбе; не забывали поднять чашу за здравие царя Мириана, дабы скорее оправился он от раны, пили за Леона, Арчила, Федора. Отдельным тесным кружком пировали Зураб, Гуда, Богумил и Тачат. Зеленоглазая ромейка, переполненная счастьем, подливала Богумилу и его друзьям вино, подносила угощения. Зураб любовался ею. «Такую и я носил бы на руках», — подумал он. Богумил насильно усадил ее рядом с собой и протянул ей полную чашу. — Умела драться с агарянами, умей и вино пить, как воин, — сказал он.
Всегда сдержанный Гуда, и тот рассмеялся, вспомнив, как Хрисула била арабов копьем, словно пастух палкой непослушных коз.
— А что, и выпью! — задорно ответила Хрисула.
Она приняла чашу и под одобрительные шутки воинов осушила ее.
