Когда обстановка была нанесена на карту, генерал с задумчивым, хмурым лицом стал смотреть на дело рук своих. Получалась весьма нерадостная картина. Несмотря на то что конному корпусу удалось по пути разгромить полк Штюбинга, а сводной группе Кожина — перехватить дороги и приковать к себе подразделения Гюнтера и те немецкие части, которые подходили с запада на помощь Мизенбаху, соединения армии, обходящие немецкую группировку с двух сторон, вклинились в расположение противника всего лишь на шесть-семь километров.
Задумавшись, Владимир Иванович не слышал, как к крыльцу подошла машина, как громко хлопнула дверца, как кто-то, тяжело шагая, вошел в приемную. Гулкие шаги приблизились к комнате, в которой сейчас находился Тарасов.
Дверь широко распахнулась, и в нее, низко пригибая голову, вошел командующий. Он снял папаху и швырнул ее на кровать, бекешу — туда же. Потом исподлобья взглянул на Тарасова, с недовольством спросил:
— Воюешь, академик?
— Да, вот воюю.
Владимир Иванович ответил таким тоном, будто во всех неудачах был виноват только он один.
Громов шагнул к столу, взглянул на карту и отодвинул ее в сторону, как не заслуживающую внимания вещь.
— И это за двое суток тяжелых боев, — ни к кому не обращаясь, сказал он и начал из конца в конец мерить комнату своими большими шагами.
— Командующий фронтом недоволен нами? — спросил Владимир Иванович. Он знал, что в полдень Громов был срочно вызван в штаб фронта и вот только к вечеру возвратился назад.
Громов очень ценил этого умного и талантливого человека, но сейчас вопрос разозлил его. Он поднял голову и как-то неприязненно посмотрел на своего друга.
— А ты сам очень доволен собой?
Да, оснований у Тарасова быть довольным собой не было.
— Есть что-нибудь от Кожина?
— Нет. Уже сутки нет никаких вестей. Радисты Полозова и штаба армии без устали посылают радиосигналы, а радиостанция Кожина молчит.
— А что доносит авиаразведка?
— До вчерашнего вечера в районе высоты Березовой шли сильные бои.
— А сегодня?
— За сегодняшний день у меня нет разведданных.
Громов быстро подошел к двери, открыл ее.
— Кленов!
Адъютант вошел в комнату командующего.
— В приемной есть кто-нибудь из авиадивизии?
— Старший лейтенант, только что приехал…
— Зови.
Кленов вышел. В комнату вошел молодой, стройный старший лейтенант с авиационными петлицами и с марлевой повязкой на шее.
— Старший лейтенант Сосновский, товарищ командующий!
— Данные авиаразведки района высоты Березовой имеются?
— Так точно.
Старший лейтенант раскрыл планшет, достал несколько больших фотографий и подал их командующему. Громов стал внимательно всматриваться в них. На одном из снимков особенно рельефно были видны перекресток дорог и высота. Все поле между ними было покрыто огромными воронками. Всюду виднелись разрушенные блиндажи, ходы сообщения. Стояли подбитые танки, перевернутые и разбитые орудия, зарядные ящики, остовы полусгоревших грузовиков.
— Там идут тяжелые бои, товарищ командующий. Но, судя по всему, наши еще держатся. Западнее перекрестка вся дорога забита немецкими машинами.
— Командир вашей дивизии знает об этом?
— Так точно. Бомбардировщики уже подняты в воздух. Перед ними поставлена задача уничтожить весь этот транспорт.
— Хорошо. Вы свободны.
Сосновский, отдав честь, вышел из кабинета.
У командующего еще сильнее сдвинулись брови. Ему нетрудно было представить себе, каких нечеловеческих усилий стоило людям Кожина столько времени держаться на этом изрытом снарядами и бомбами поле боя.
— Поставили перед людьми задачу, забросили к немцам в тыл. Они перехватили коммуникации врага, вцепились зубами в эти дороги. Обливаясь кровью, держатся вот уже почти двое суток. Выполняют труднейшую задачу… — вслух с горечью размышлял Громов, потом резко обернулся к Тарасову, спросил: — А мы? Что сделали мы с тобой?!
— Сейчас не время спорить об этом, Павел Васильевич. Операция только началась. Все еще может измениться.
— «Мо-оже-ет»? Нет, не «может», а должно измениться. Иначе… Иначе нас с тобой надо судить. Самым строгим и беспощадным судом судить.
После этого воцарилось молчание. Тарасов стоял все на том же месте и думал, как сделать, чтобы сдвинуть войска с мертвой точки, сломить сопротивление немцев. На Громова он не обижался.
«И чего я на него набросился? — шагая по комнате и потихоньку успокаиваясь, упрекал себя Громов. — Я стал несносным. Другой начальник штаба давно бы сбежал от меня. Рычу на него так, будто он во всем виноват».
— Слушай, профессор, — несколько смягчившись, обратился к Тарасову Громов. — Ты можешь хоть на несколько минут поставить себя на место генерала фон Мизенбаха?
Тарасов пристально посмотрел в глаза командующему. «Значит, придумал что-то». Владимир Иванович хорошо знал Громова. В самых трудных и даже, казалось бы, безвыходных положениях он мог спорить, ругаться, говорить совсем не о том, о чем следовало говорить в данную минуту, но мозг его не переставал работать, не переставал думать о главном, искать выхода.
— Если в том смысле, что и у меня будет столько же войск и техники, сколько имеется у него, — с удовольствием.
