— Принимайте новенького! — подтолкнул его молоденький сержант. Споткнувшись, он перешагнул порог. Здесь на замок не запирают, вспомнил Мишка, правила поведения, зачитанные, перед строем, для вновь поступивших, начальником колонии. Переступил с ноги на ногу, проглотил слюну.
— Чего стал, как памятник! Проходи, вон твое место, у стены! — высокий худой паренек кивнул ему.
Мишка прошел к кровати, с железными спинками, присел на край. Ему хотелось прилечь, закрыться одеялом с головой, и умереть. Мысль о смерти всю дорогу до колонии, в подпрыгивающей на ухабах, машине, казалась самой спасительной. После тюремной камеры, где он немного привык, теперь перемена места, привыкание к новым людям, пугала его, наводила ужас. Только бы не били! Постоянно он молил кого-то. Оглядывая новых соседей, с трудом переводил, от страха, дыхание.
— Тебя как зовут! — спросил высокий парнишка. — Меня Пашка!
— Михаил! — Мишка сомкнул пальцы рук, хрустнул суставами.
— Его Иван! — указал Павел на толстого, круглолицего мальчика. — Он у нас за главного! — рассмеялся Пашка и хлопнул Ивана по круглому плечу. — По уборке!
Мальчишки засмеялись.
— Он тоже Мишка! — подмигнул Павел низенькому, хилому мальчику, сидящему на кровати у окна.
— Меня Федором зовут! — пробасил мальчик на соседней кровати, и громко закашлял.
— А я Петро! — улыбнулся рыжеволосый паренек.
Мишка улыбнулся ему в ответ. Сразу почувствовав расположение к рыжему, как он окрестил паренька. Его, наверно, все рыжим зовут. Подумал Мишка.
Два дня он лежал, отвернувшись к стене, отказываясь от пищи. На третий день, женщина в белом халате, как после узнал, врач, крепко сжала его плечо.
— Не будешь есть, через нос шприцем станем кормить! — ее низкий грудной голос, прозвучал, как набат. И Мишка сдался. Он встал, долго плескался под краном в общей умывальне, потом побрел в столовую.
— Иди сюда! — крикнул ему Пашка за столом у низкого зарешеченного окна. И Мишка пошел к новым товарищам. Начался отсчет дням, его новой жизни.
Тусклый дневной свет пробился сквозь оконную решетку. Утро нового дня! Еще одного дня пребывания в тюрьме. Сколько таких дней предстоит прожить!
— Подъем! — объявил дежурный.
Ребята, один за другим потянулись к выходу.
Мишка плеснул в лицо пригоршни холодной воды, утерся матерчатым полотенцем. Переставляя лениво ноги, глядит в спину, идущему впереди. Строем умываться, строем в столовую. Почти, как в пионерском лагере. Почти! Разве можно сравнить! Они спорили с воспитателями, когда приходилось подчиняться общим правилам. Ругались, мол, порядки наравне с тюрьмой! То был рай! Он вспомнил, как убегали с зарядки на речку. Окунешься в холодную утреннюю воду, аж, дух захватывает. Выскочишь, и, не вытираясь, бежишь по тропинке. И даже, вычитывание вожатой перед строем, не может испортить настроение. Подумаешь, лишний раз на кухне почистить картошку.
Мальчишки вошли в столовую на завтрак, расселись за длинными железными столами. Миски, с кашей, нарезанные ломтики серого хлеба в пластмассовых хлебницах. Одна и та же картина, каждый день.
— Пшенка! — тихо произнес Ванька. Его все называли колобком.
— Я не люблю! — Павел отодвинул миску. — Она сыростью пахнет! Другое дело, когда дома, мамка с маслом и яичком делала!
— Ишь, чего захотел! — рассмеялся Петька, прищурив левый глаз. — Когда это мамка тебе кашу варила? Ты ж детдомовский!
— Когда жива была! — вздохнул Пашка.
— Эх! Где ты детство золотое! — пропел гнусавым голосом, колобок.
Миша задвигал ложкой, заглатывая большие порции, глотая вместе со слезами, каждый раз обильно заливавшими глаза, когда ел. Покончив с кашей, выпил мутную жидкость из граненого стакана.
— На работу, в строй, становись! — прозвучала команда. Из черного стенного репродуктора зазвучала бравурная музыка старого марша. Зашумели отодвигаемые стулья, ребята лениво вышли строиться в коридор.
Мишка оправил куртку, глянул на загнутые кверху, мыски черных ботинок. Не могли подобрать размер! Обещали поискать, а уже сколько прошло! Засопел носом, глотая слезы. Сейчас бы на улицу. Воздух свежий, морозный! Скатать пару снежков, бросить в Наташку. Как и все близнецы, он, больше всего скучал по сестре. Это была их первая разлука. Они и в школе сидели за одной партой. Часто, когда его вызывали, он слегка толкал сестру под столом ногой, и она, уткнувшись в раскрытый учебник, одними губами шептала слова подсказки. Не всегда, но иногда ему удавалось ответить урок. А после Наташка, на перемене, или дома, отчитывала его, за лень. И он давал клятву, что это в последний раз. Но, заслышав крики друзей, выскакивал пулей из дома, под громкие вопли сестры, опять оставляя школьные задания на потом.
— Федоров, Лапин! На свидание! — воспитатель остановился возле двери столовой.
— Счастливчики! — кто-то прошептал сзади. Сегодня не будут работать. А мы опять вату для матрасов расправлять!
Мишка вздрогнул. К нему приехали! Сердце подпрыгнуло к горлу, забилось в радостном порыве. Сейчас увидит маму. Кто же еще мог приехать!
