Надежда открыла глаза. Яркий дневной свет освещает комнату. Шторы не закрыла! Спала не раздеваясь. Расстегнула пуговицы на жакете, сняла, отбросила на стул. Потянула ворот платья. — Надо привыкать жить одной! — вздохнула женщина. Вставать по утрам, умываться, пить чай, завтракать. Одеваться, ходить на работу. Готовить обеды. Приходить с работы, ужинать, ложиться спать! Как все! — Как все! — повторила громко. — Зачем мне все это! Зачем! — упала лицом в подушку и заплакала. Рыдания все громче и громче. Перехватило дыхание, поднялась, тяжело задышала. Вот, сейчас сердце остановится, и все, наступит тишина и темнота. Хорошо бы, пронеслось в голове. Все осточертело! Свет дневной, квартира, осень, зима, лето. Ничего не хочу! Все тело сотрясается в ознобе. — Я даже умереть не могу! — крикнула женщина. Вышла на кухню, наполнила чайник водой, поставила на плиту, зажгла газ. Глаза остановились на кранах плиты. Включить все горелки! Патологоанатом напишет: отравление газом! Галка обрадуется, Тамарка. Сыновей их отпустят из милиции. Всем выгодна моя смерть! Села на табуретку. — Не дождетесь! — она вздрогнула, испугавшись своего голоса. Я должна отомстить! Для этого должна жить! Встала, ополоснула белый фарфоровый чайник, насыпала заварки, залила кипятком. Открыла холодильник. Один бублик на тарелке. Разломила, налила чаю в чашку, поднесла ко рту, откусила размокшую сдобу, разжевала, глотнула горячий чай. Жидкость потекла по гортани, наполнила пустой желудок, согрела внутренности. Отпила еще, уже с наслаждением, почувствовала вкус крепкого чая. Куда теперь? На кладбище! Надела жакет, туфли, щелкнула замком. Ступила на ступеньку, ощутив резкую боль в колене. Как у старухи, суставы болят. Правильно говорят, все болезни от нервов. Медленно спустилась по лестнице, толкнув дверь подъезда, остановилась, перевела дыхание. Словно после тяжелой проделанной работы. Набрала воздух в грудь, сделала шаг и пошла по тротуару. Высокая, прямая, гордая. Ветер треплет подол черной юбки, Голова повязана черным платком. Сухие воспаленные глаза глядят перед собой. Боль, тоска, скорбь застыли в них. Каждый, взглянув на нее, чувствует себя виновником ее горя. Старается поскорее пройти мимо. Она не слышит, как вслед ей произносятся слова. Помешанная! После похорон совсем спятила! Ходит по городу, словно проклятие! Одной дорогой, от дома до кладбища и обратно.
Надя прошла аллею, остановилась, оправила юбку и села на ворох листьев, густо усыпавших могилу.
— Здравствуй, сынок! Хорошо тебе? Вся семья с тобой! А я одна!
Ей показалось, сын на портрете, повернул голову.
— Сколько дней прошло! — приложила ладони к щекам, покачала головой. — Вот дура, все перепутала. Даже не знаю, который сегодня день и час. Даю слово, исправлюсь! Дождусь суда, услышу и увижу, как их накажут за твою смерть, а потом, видно будет, стоит мне оставаться на этом свете, или к вам пойти.
Лицо на портрете будто нахмурилось.
— Ты думаешь, стоит жить? Для чего Сереженька? Потом узнаю! Не хочешь сказать? — тяжело вздохнула, наклонилась. Провела указательным пальцем по фотографической щеке сына. Холод стекла отрезвил. Что это я? Огляделась по сторонам. С ума сошла?
— Пойду я сынок! Спи спокойно! — поднялась, и, не оглядываясь, пошла по дорожке. Надо жить! Шепчут губы.
Надя остановилась у магазина. В доме ничего нет. А кошелек с деньгами остался лежать на диване.
— Деньги забыла! Завтра занесешь! — продавщица Шура взяла ее за руку. — Из окна тебя увидела.
Надя вошла, растерянно оглядела полки. Шура прошла между рядов, наполнила пакет. — Держи!
Старушка в черном платке поглядела ей вслед, покачала головой.
— Ходит туда и обратно. Туда и обратно! — махнула сморщенной ладошкой в сторону городского кладбища. — В чем только дух держится! Как помешанная! Не видит никого!
— Она сильная! — отвернулась Шура от старухи, не желая поддерживать разговор.
Павел перелистал страницы. Не удается сосредоточиться на содержании. Как из тумана, перед глазами встают лица, лица. Темные, ввалившиеся глазницы Надежды Ивановны. Сможет ли она забыть происшедшее, начать новую жизнь? Ведь еще молодая! Вадим Евгеньевич. Тамара — местная красавица! Говорят, ей равных в городе не было, пока не растолстела. Какие у нее заботы! Спи, ешь. А сын не уважает, грубит, не стесняясь посторонних. Толстая голая ветка царапнула по стеклу. Павел посмотрел в окно. Опять ветер, дождь собирается, а там и зима недалеко.
— Можно к Вам!?
— Проходите! — указал на стул, Павел Андреевич, вошедшему адвокату. — Чем могу быть полезен?
— С делом, еще раз, хочу ознакомиться. — Анатолий Алексеевич достал платок, вытер намокший лоб. — Хотя бы одного мальчика, выпустить под залог? Сколько нужно? Я устрою!
— Не надо ничего устраивать! До суда останутся в следственном изоляторе! — Павел Андреевич достал сигарету, из лежащей на столе пачки, щелкнул зажигалкой, затянулся, выпустил дым.
