«Демократические» принципы Вильсона, во имя которых новый мир и должен был строиться в Париже, с одной стороны, подсказывал союзникам, которые все без исключения распинались тогда за демократию, некоторую, что называется, «largesse»" в вопросах о самоопределении и независимости: народы ведь за это якобы и сражались четыре года. Но с другой стороны, принять целиком без оговорок в отношении России старую программу Бетмана-Гольвега66 об отторжении ее западных окраин и образовании из них независимых государств – унаследовать эту гогенцоллерновскую программу – значило поставить вверх ногами основу мирной конференции: народы сражались ведь против прусского милитаризма, против политического пруссачества, а оказывается, что он вовсе не был так чудовищен, раз «демократическая» мирная конференция заимствует у него программу устройства десятка миллионов людей, населяющих бывшие русские западные окраины…
Это было тогда тактически неудобно еще и потому, что это дало бы лишнее орудие в руки немцам, которые, несомненно, на весь мир прокричали бы, что «демократы» мирной конференции ничего лучшего не находят для устройства Восточной Европы, как прибегать к программам Бетман-Гольвега, т. е. императорской абсолютистской Германии, осужденной ныне на смерть.
Кроме того, как это видно из блестящей книги бывшего североамериканского статс-секретаря по иностранным делам Лансинга о Парижской мирной конференции, французы, эти несомненные ее диктаторы, и в особенности «тигр» Клемансо, уже заранее видели, что на демократических принципах Вильсона далеко не уедешь, что в вопросах о практическом применении принципа самоопределения и независимости народов чрезмерная «largesse» для Франции сугубо вредна и опасна. От него, во всяком случае, придется заметно отступать в угоду принципам, звучащим менее гордо.
Необходимость польского «коридора», например, отнюдь не была продиктована принципом самоопределения; еще меньше этот принцип подсказывал превращение Данцига, в котором польский элемент составляет полтора процента общей численности населения, в независимое государство. Но эти решения были важны для Франции с точки зрения ее будущих политических и стратегических задач, ибо раз России больше нет на восточных границах Германии (Фош считал, что «милитарно» Россия выбыла из строя на 50 лет), то надо подыскать ей «заместительницу» – в данном случае Польшу – и сделать так, чтобы эта заместительница была сильна и могущественна и в каждую данную минуту, при том или ином изменении политической коньюктуры в Европе, могла нажать на Германию, которая через десятилетие-другое может ведь возродиться и при численном превосходстве своего населения вновь представлять угрозу для Франции.
Это – азбука французской «любви» к полякам. Она же объясняет нам, почему летом 1920 года, когда большевики наступали на Варшаву, Франция так пламенно возлюбила вдруг Врангеля и поспешно стала снабжать его оружием и припасами для удара в тыл большевикам. Ясно: «сильная могущественная» Польша могла быть разбита и ее нужно было спасти во что бы то ни стало, ибо в противном случае Франция лишилась бы указанной выше «заместительницы» на восточных границах Германии.
К горькому своему стыду этого не видели и не хотели видеть все те, которые своим патентованным патриотизмом поддерживали тогда Врангеля. Они таким образом, собственными «патриотическими» руками помогли полякам отхватить от России кусок Белоруссии и часть Украины, ибо по стыдливому признанию польского Генерального штаба, только необходимость бросить подкрепления на врангелевский фронт заставила большевиков убрать десяток красных дивизий с польского фронта в разгар наступления на Варшаву, что и дало тогда возможность французскому генералу Вейгану повторить опыт Жоффра на Марне и осуществить свой блестящий контрудар в направлении на Брест-Литовск, приведший затем большевиков к Рижскому миру.
Эти чисто стратегические объяснения большевистского поражения под Варшавой отнюдь не изменяют высказанного в первой части нашего труда положения, что Троцкий под Варшавой неминуемо шел навстречу катастрофе, даже если бы ему и не понадобилось вдруг убрать резервы для борьбы с Врангелем. Это положение остается в силе потому, что Троцкий политически зарвался: взятием Варшавы он хотел форсировать ход социальной революции на Западе, совершенно забыв, что его «красная» армия, когда она гнала Пилсудского из Белоруссии и Украины до этнографических границ Польши, отнюдь не была «красной».
История также имеет свои капризы.
Впрочем, сами врангельцы уже признают ныне, что французская помощь Врангелю летом 1920 года была продиктована Парижу далеко не внезапным «просветлением» ума у французских государственных деятелей по части вооруженной борьбы с большевизмом. Они убедились в этом уже потому, что, как только мавр сделал свое дело, ему самым бесцеремонным образом сказали, что он может идти, а когда он не захотел, то ему запросто дали по шее.
