— Передай ему, я сам сейчас приду. Ох и жулик этот Гэлушкэ! Дождется он у меня… Динку, я пойду укажу им цели — бить будем прямой наводкой. И к Глигору заодно загляну, в группы рабочих. Потом вернусь сюда. Ты понаблюдай пока, как ведется стрельба.
Гулко бухнула пушка, и старое здание содрогнулось. На втором этаже между окнами треснул простенок. Следующий выстрел заставил замолчать пулемет. Еще один — и рухнула часть стены, засыпав мостовую щебнем и кирпичом, обломками оконных рам. Через обнажившийся пролом были видны остатки разбитой печки, разодранные в клочья портьеры, сломанный письменный стол, опрокинутые стулья. Четвертый выстрел — и новая брешь в стене. Взрывом выбросило на улицу пулемет, а вместе с ним и пулеметчика. Немец дернулся несколько раз и затих, вытянувшись на груде щебня. И вот прокатилось дружное «ура»: румынские солдаты поднялись в атаку. Двигаясь перебежками вдоль стен, окружая здание сзади, с боков, они подходили все ближе и ближе. С берега Дуная наступали рабочие во главе с Глигором.
— За мной, вперед! — крикнул Глигор, и голоса рабочих слились с голосами солдат в едином грозном «ура»; лавина стремительно покатилась к осажденному дому.
— По окнам стреляйте, ребята, по окнам! — кричал Михай Георгиу. С ручным пулеметом в руках он в два прыжка пересек улицу и прижался к железной ограде здания городского суда.
Огонь усилился, пули жужжали в воздухе, точно рой растревоженных пчел. Но что это?
— Господин младший лейтенант! Глядите, они выкинули белые флаги!..
Ганя поднес бинокль к глазам. Действительно, из нескольких окон свисали белые тряпки. Он с широкой улыбкой повернулся к Райку.
В ту же секунду над его ухом просвистела пуля и угодила в застекленную веранду дома, возле которого они стояли. Посыпались стекла, кто-то вскрикнул.
— Они продолжают стрелять! Как же так? — Райку оттащил Ганю за угол дома.
— Видно, не все согласны сложить оружие, — предположил Ганя.
Все замерли в ожидании. Выстрелов, однако, больше не было. Несколько офицеров и унтер-офицеров нетвердой походкой вышли из центрального подъезда здания и остановились с поднятыми руками, в страхе оглядываясь по сторонам, без фуражек, в расстегнутых мундирах, иные просто в рубашках с закатанными рукавами. Никакого оружия при них не было.
Ганя и Райку двинулись им навстречу, за ними Михай, Динку и кое-кто из солдат. Но не успели они сделать и десяти шагов, как раздалась пулеметная очередь. Прав был Ганя, видно, не все немцы собирались сдаваться. Двое румынских солдат упали, сраженные наповал. Пулемет, установленный у крайнего верхнего окна, строчил без перерыва, не давая поднять голову или отползти. Наконец, воспользовавшись короткой паузой, Ганя послал капрала к артиллеристам, пусть ударят по окну прямой наводкой.
Тэнэсикэ дал команду, прогремел залп из двух орудий, и оставшаяся часть стены второго этажа рухнула. Пулемет смолк. Румыны поднялись с земли и двинулись к дому, но тут же опять залегли: пулемет заговорил снова. И только третий орудийный залп заставил его навсегда замолчать. Балконная дверь приоткрылась, и чья-то рука просунула в щель самодельный белый флаг — палку, к которой было привязано полотенце.
Бой закончился, все до единого немцы сдались. С поднятыми руками, бросив оружие, они выходили по одному из разбитого здания комендатуры, беспрекословно подчиняясь солдату Ницэ Догару, которому поручили сопровождать пленных.
Тем временем румынские солдаты и бойцы рабочих отрядов с опаской вошли в дом. Двери сорваны с петель, столы и стулья перевернуты… Остро пахло порохом, табаком и потом.
По засыпанной толстым слоем битого стекла и штукатурки лестнице бойцы поднялись на второй этаж. Ганя шел впереди — с пистолетом в одной руке и электрическим фонариком в другой. Здесь была та же картина: выломанные двери, пробитые потолки, всюду густой слой осыпавшейся штукатурки. На вешалках — прорезиненные темно-серые плащи, портупеи, фуражки, пилотки. В одной из комнат на столе стояли кофейные чашки, термос с отвинченной крышкой, полные окурков пепельницы, валялись пачки сигарет. На ручке окна — зеркало в никелированной оправе, а рядом на подоконнике — мыло, кисточка для бритья, распечатанная пачка лезвий…
И в каждой комнате — трупы. На линолеуме коридора, на коврах кабинетов… Некоторые еще сжимают в мертвой руке дымящийся пистолет, возможно, это самоубийцы.
Тяжелая дубовая дверь. Узкий луч фонарика выхватил из темноты табличку с золотыми буквами на черном стекле — кабинет начальника комендатуры… На полу труп женщины: Лиззи Хинтц! Пальцы сжимают ручку желтого кожаного чемоданчика. В глазах застыл предсмертный ужас, рот искривлен в судорожной гримасе, на белой шелковой блузе — пятно крови. У стены — два больших, плотно набитых чемодана, поодаль, у стола, валяются разбитые очки в золотой оправе.
— Драпать собиралась, сука! — Райку пнул ногой один из чемоданов. Он развязал ремни, открыл крышку и удивленно воскликнул: — Золото!.. Браслеты, кольца, золотые коронки!.. Это же надо, столько награбить!..
