За окном палаты мокрый снег на фоне свинцового неба. Он грязно-белого цвета, но иногда приобретает зеленоватый оттенок. Это значит, что перед глазами опять плывут зеленоватые круги. Тогда я зажмуриваюсь, и становится страшно. Вернее: становится страшно, и я зажмуриваюсь. А ещё вернее: страшно мне всё время, беспрерывно, с самого начала. Соседки говорят, что нет практически ни одной женщины, которая не прошла через это хотя бы один раз. Вон, Маруся, которая лежит у двери, смеётся, что ходит сюда регулярно, как в парикмахерскую. Врут. Им всем страшно. Но мне страшнее всех . И не только потому, что я тут впервые. Дело в том, что про них знают. Мужья, любовники. Наконец, матери, соседи, подруги или сослуживцы. И оттого, что знают, они как бы присутствуют здесь, рядом с этими женщинами, и разделяют их страх, отчего на их души приходится уже меньше. Про меня не знает никто – значит, я тут совсем одна. Дима лично отвёз меня на вокзал, и мы прощались, сидя на моей полке, до самого отправления поезда. Вряд ли он мог знать, что я сошла на пригородной платформе и вернулась оттуда на автобусе. Что же касается мамы, то она пока вообще не в курсе, что я в городе.
Всё уже позади, но страх так и не отпускает. Скорее наоборот: он то и дело переживается заново, и с каждым разом всё острее. В который раз, закрыв глаза, я погружаюсь в этот чёрный туннель с алой точкой посредине. Точка растёт, превращаясь вначале в нестерпимо яркий диск, а затем заливая всё поле зрения. В этом бескрайнем море красного шевелятся какие-то бесформенные тени, и их шевеление порождает ужас, спастись от которого пытаюсь, широко раскрыв глаза. Но когда я их открываю, я вижу безразличный ко мне серый пейзаж перед собой и ощущаю тупую боль и тягостную пустоту внутри себя.
–– Мама, здравствуй. Мама, ты мне не рада?
–– Рада, – вздыхает она. – Есть будешь?
–– Я бы полежала.
Я не уверена, что сказала это вслух.
Мама отстранила меня и разложила диван собственноручно.
–– Нечего. Ты ещё не окрепла.
Она укрыла меня своим пуховым платком.
–– Что это значит? – сделала я слабенькую попытку удержать последнюю позицию.
–– А что это ещё может значить! – она едва заметно улыбнулась. – «В Сочи на три ночи».
Я бы поразилась, если бы не была так слаба.
–– Ну, мама, ты даёшь… Откуда?
–– Какое там «даёшь»! – машет она рукой. – От тебя же за версту разит этой больницей.
–– А где у тебя Миша?
–– А Миша у нас записался в кружок программирования и теперь торчит там всё свободное время. Иногда доходит до того, что я чуть ли не силком заставляю его побегать во дворе или поиграть с ребятами в ихний футбол-хоккей.
Интересно, перестанет ли он когда-нибудь меня удивлять?
Бабах-х-х !!!
Ну, что ж. В конце концов, закрыванию дверей там обучать не обязаны.
-– Нет, они хотят меня убить. На будущий год вчетверо урезали госзаказ!
Я никогда ещё не видела шефа в таком состоянии.
–– Привыкай, Василий Самвелович. Скоро его совсем не будет.
Начфин Турянский вытер вспотевшую шею.
–– Это что же, закрывать лабораторию?! – гремел Василий. – Я сейчас же иду к Ульянову.
–– Вряд ли это тебе поможет, – устало проговорил Турянский. – Твоей лаборатории и так выделили больше, чем всем другим. Учли большой объём полевых испытаний.
–– Это, по-твоему, называется «учли»? Это «учли»?!
Он бросил бумаги с такой силой, что они проехали по столешнице и свалились Турянскому на колени.
–– Не горячись, Василий, – сказал тучный Турянский, собирая бумаги. – Так ты сгоришь на работе.
–– Я уже сгорел, – не снижая накала, пробасил Кащероносцев и встал из кресла. – Идём. Всё-таки к Ульянову.
–– К Ульянову, так к Ульянову, – пожал плечами Турянский.
Мы сидим в предбаннике с Сильвией, пьём её ядовитый кофе и молча думаем о том, что же будет со всеми нами.
–– Вчера полдня мотались по Москве, искали ползунки для племянниц, – неожиданно проговорила она. – Так не нашли. Представляешь?
У меня нет племянниц, но эта новость меня поражает.
–– Куда всё подевалось? – продолжает она. – Что, все заводы уже стоят? Ни один ещё не остановился.
Я вспомнила, что последнюю колбасную посылку домой мне пришлось набирать по «Универсамам» кусками. Вспомнила и вздохнула. Сильвия тоже вздохнула и замолчала, оставшись наедине со своими невесёлыми мыслями.
Вернулся Кащероносцев и жестом пригласил меня к себе.
–– Дело дрянь, – объявил он с видом человека, открывающего страшную тайну. – Ульянов задумался, как бы похерить наш полигон. Говорит, что без этого институт не спасти. Вечером у замминистра соберутся директора всех институтов нашей отрасли, будут думать, что делать с экспериментальным заводом. Хотят набрать коммерческих заказов, чтобы продлить его существование. А я думаю, что ничего из этого не выйдет. По Москве ходят ужасные слухи: на грани закрытия такие заводы, что не нашему чета.
–– Что же нам, бедным, делать? – жалобно протянула я.
–– Искать спонсора, – ответил он. – Слышала такое слово?
Видимо, при этой новости лицо моё слишком уж вытянулось, потому что он счёл необходимым меня ободрить.
