–– Открывай! – прокричал хриплый голос, и следом за ним другой, более высокий, проблеял: «Пожа-ар!»
–– Открывай, тебе говорят! – требовательно повторил тот же хриплый и заколотил в дверь уже, похоже, ногами.
Мало чего понимая спросонья, я отодвинула засов. Дверь отлетела, и в комнату ввалилась огромная тень. Она пошарила по стене, щёлкнула выключателем, и по моим глазам хлыстом ударил безжалостный свет обнажённой стопятидесятисвечовой лампы. Вошедшая тень оказалась верзилой с лицом, и цветом, и формой напоминающим плохо обожжённый кирпич. Он был обут в кирзовые сапоги и одет в сатиновые трусы, синюю майку и такого же цвета татуировки. Из-за него выглядывали две ухмыляющиеся хари помельче.
–– Ты чего не открывала? – прохрипел верзила, усаживаясь на единственный стул, за которым в шеренгу выстроились его тщедушные оруженосцы.
Я молчала, скованная неожиданностью и страхом.
–– Чего не открывала, я тебя спрашиваю? – продолжал он импровизированный допрос. – Тут, между прочим, комната свиданий.
Мелкие за его спиной гаденько захихикали.
–– Вот-вот. Свиданий, – под одобрительное блеяние продолжал он. – Сюда приезжают бабы к нам на случку. Хорошие бабы, между прочим, привозят…
Он щёлкнул пальцами, и прихлебатели мгновенно выставили на стол початую бутылку водки и два гранёных стакана. Солёный огурец они положили прямо на покрытую тусклым пластиком столешницу, и от него сразу покатился тоненький ручеёк. Верзила наполнил стаканы водкой и протянул один мне. Я отстранилась. Тогда он грязным пальцем свободной руки указал на меня и рявкнул:
–– Взять!
Налетевшие с двух сторон прихлебатели заломили мне руки за спину, а верзила, обойдя стол, схватил меня за волосы и запрокинул голову.
–– Пей, сука!
Водка обжигала рот, губы, горло, текла по шее и дальше, смачивая рубаху и холодя соски.
–– Держите, не отпускайте.
Он прошагал к двери и закрыл её на засов. Потом подошёл ко мне и, задрав мне веки, заглянул в глаза.
–– Мало. Надо ещё.
С этими словами он взял со стола другой стакан и стал вливать его содержимое мне в рот. В этом стакане водка уже не имела ни запаха, ни вкуса, словно вода, и всё, что происходило потом, было как будто не со мной.
-– Вы будете писать заявление?
Плохо выбритый морщинистый капитан склонился надо мной. Сквозь тяжесть, осевшую у меня в голове, я увидела фуражку, родимое пятно на его виске и потолок с жёлтыми разводами.
–– Заявление?
Верзила, прикованный к стулу наручниками, хмыкнул.
–– Какое заявление, начальник! Она нас в гости позвала, водки за наш счёт нажралась и всем троим дала. А мы-то за что должны отвечать?
Комендантша, подпирая дверь, смотрит на меня и скалит белые акульи зубы.
–– Я предупредила её, чтобы в комнату не пускать посторонних. Но эта… Сама им всё пооткрыла! Видно, по мужику соскучилась.
–– Так вы будете писать заявление?
Заскорузлыми пальцами капитан неловко складывал бумаги в жёсткую папку. Повернув ко мне своё изрытое годами лицо, он повторил ещё раз:
–– Будете?
Я лежала на равнодушной железной койке, прикрытая спущенной полотняной рубахой. В голове сидел тяжёлый туман, а между ног – чужая саднящая боль.
–– Ну, как знаете.
Капитан поднялся со стула и, оборотясь к верзиле, сказал:
–– А ты у меня всё равно пойдёшь по возврату. «Подвигов» на тебе уже… Так что – статьёй больше, статьёй меньше.
–– Это смотря какая статья, начальник! – ощерился верзила и подмигнул комендантше, которая расплылась в ободрительной улыбке.
Проходя мимо, он попытался потрепать меня по щеке, но капитан с силой дёрнул его за окованную руку и треснул папкой по затылку.
Я накинула халат и по выщербленной лестнице спустилась в душевую. Вода – то ледяная, то огненно-горячая – вырывалась из ржавой лейки и хлестала по коже, клочьями сдирая то тёмное и гадкое, что наросло на мне за прошедшую ночь.
Остывая после душа, я лежала на постели, глядела в потолок с жёлтыми разводами и думала о том, как хорошо было бы сейчас сделаться маленькой-маленькой – как вон та чёрная муха – и улететь отсюда к чёртовой матери. Навсегда.
Где-то вдалеке пикает двенадцать, и я решаю, что, раз уж приходится оставаться в прежних габаритах, то надо хотя бы одеться. Из зеркала на меня смотрит жалкое бесцветное лицо с огромными чёрными кругами под глазами. Вот ещё новости! Тру их влажным пальцем, но они и не думают исчезать. Опустившись на кровать, машинально вытаскиваю из торчащей из-под неё сумки прихваченную ещё из Москвы шоколадку. И она в конце концов примиряет меня с действительностью.
Тротуар, выложенный железобетонными плитами, не очень широк, и для того, чтобы разминуться со встречными, приходится задерживать шаг и отклоняться. Проходя мимо, все они, как мне кажется, смотрят на меня с любопытством и насмешкой. Особенно женщины. Но их, по счастью, попадается значительно меньше, чем мужчин, и я добираюсь до мастерских более или менее спокойно.
–– Так это вы? – спрашивает седоусый мастер в очках и с огрызком карандаша, заткнутым за ухо.
«И ты, старик, тоже туда же!» – думаю я почти со злобой.
Он разворачивает передо мной бумагу, которая оказывается чертежом моего стенда.
–– Ваш?
