–– Не унывай, Люба. У тебя не настолько дорогая программа испытаний. А я считаю, что её можно ещё обрезать до такого минимума, при котором диссертация только-только прошла бы в ВАКе.
–– Боюсь, что это будет невозможно. Мы ведь и так оставили самое необходимое.
–– Много ты знаешь, «необходимое»! Например, можно спокойно выбросить низкотемпературные исследования.
–– Но ведь это совсем уж до нуля снизит практическую ценность работы!
–– Нет, она ещё говорит про какую-то практическую ценность. Вся ценность твоей работы заключается в том и только в том, чтобы доказать Совету, что ты сможешь, в случае чего, заниматься научной работой. Хотя, если б моя воля, то я бы и этого не требовал, ибо из всех, кто защищает диссертации, можно по пальцам пересчитать тех, кто после этого ещё занимается наукой.
Интересное наблюдение. Надо будет подумать над этим как-нибудь на досуге.
–– Хорошо. А объём?
Он развёл руками.
–– Ну-у, дорогая. Если ты до сих пор не научилась набирать объём, то тебя не только до диссертации – до защиты диплома допускать было нельзя.
–– Ладно. Допустим, мы сумеем вымарать из программы почти всё, что в ней было. Но то, что останется, тоже ведь потребует каких-то денег. Где мы их возьмём?
–– Молодец. Вот это – единственное, о чём сегодня надо думать. Будем искать. Во-первых, что-нибудь обязательно решит наш директор. Давай примем на веру, что он заботится о судьбе института не меньше, чем мы с тобой. Во-вторых, с сегодняшнего дня этими вопросами вплотную займусь я. Пришло время попытаться использовать личные связи. Не просто же так они всё это время нарабатывались! Ну, и в-третьих, я не стану возражать, если кое-кто попытается использовать и свои связи в тех регионах, где они у него есть. Ведь все или почти все, кто учится у нас, выполняли ранее хоздоговорные работы. А?
–– Кое-кто подумает над вашими словами, – ответила я.– Но не исключено, что для реализации этих планов придётся выехать из столицы на довольно длительный срок. Не снизится ли от этого качество личной жизни у некоторых весьма уважаемых людей?
При этих словах я взяла его за большую волосатую руку и проникновенно заглянула в тёмные глаза.
–– Обязательно снизится, – сказал он, поглаживая мою от запястья до локтя и далее к плечу. – Но некоторые уважаемые люди отвечают за работу некоторых очень симпатичных аспирантов, а для настоящего мужчины долг и ответственность превыше всего.
Прохладным утром, наступившим сразу после жаркой прощальной ночи, он отвёз меня в Домодедово, откуда я полетела навстречу трудовым свершениям.
-– Я чертовски рад тебя видеть.
Он всегда рад видеть меня. Но ещё никогда не было «чертовски».
–– Как движется работа над диссертацией? – с ходу интересуюсь я.
–– Да… Потихоньку…
Видно, что данная тема его не слишком увлекает. Зато чрезвычайно увлекает совсем другое – то, что быстренько захватывает и меня.
–– В тебе появилось что-то новое.
–– Знаешь, в тебе тоже.
Банальная отговорка!
Он мягко, но властно ведёт дело к тому, что доселе было известно мне лишь теоретически. Захватывает дух – так непривычно и жутко идти туда! Но ещё труднее сказать ему «нет». И я, зажмурясь, разом ныряю сквозь волны страха и неприятия и почти в тот же момент получаю в награду ни с чем не сравнимое удовольствие от ощущения власти над всем его существом.
Мы сидим нагишом у маленького столика и пьём мой любимый кофе со сливками из больших белых чашек.
–– Ты так и не хочешь мне сказать, как движется твоя работа. Дошло ли дело до экспериментальной части?
Мой Аполлон кладёт нога на ногу и улыбается, как мне кажется, снисходительно.
–– Оно тебе надо?
–– Но мне же интересно! А тебе разве не хочется поделиться со мной впечатлениями от своих занятий?
–– В компании с такой женщиной говорить о… О каких-то железках! – восклицает он. – Да ты в своём ли уме?
Он тянется вниз за шампанским, попутно чмокая меня в бедро.
–– И всё-таки. Расскажи. Я хочу всё про тебя знать. В конце концов, ты мой ученик
Он вкладывает мне в руку высокий прохладный бокал.
–– За любовь, объединяющую учеников и их учителей!
–– Нет, я серьёзно.
Слегка пригубив, я ставлю бокал на столик. Упрямство – черта, которой я обязана и своим красным дипломом, и грустным опытом жизни с Борюсиком.
Он залпом выпивает свой бокал.
–– А если серьёзно, то я вовсе не собираюсь делать никаких экспериментов. У дядьки достаточно материала. Прикинь: за долгие годы целым институтом наворочено столько, что на сотню таких «десертов» хватит. А раз так, то не глупо ли расшибать лоб и ещё чего-то там выкомаривать? Ну, скажи. Или я не прав?
–– Конечно, ты прав, дорогой. Совсем ни к чему выкомаривать.
С помощью зубочистки пытаюсь извлечь из бокала с шампанским угодившую туда осу. Она жужжит и сопротивляется.
Дверь в кабинет заведующего кафедрой приоткрыта. Она могла бы быть распахнута настежь – всё равно никто не побеспокоил бы хозяина. Благодатное время всеобщей пустоты в учебных корпусах!
–– Ого, кто к нам пожаловал! Привет, москвичка! – раздаётся голос из-под потолка.
Азимов в своём репертуаре – стоит на стремянке и перебирает пожелтевшие пыльные бумаги.
