Боря лежит на спине. Глаза широко и безмятежно раскрыты. Мягкая револьверная пуля, пущенная в затылок, вырвала ему половину лба.
– Подкараулили и вышибли ему мозги? А допросить с пристрастием?
Лапа Байрона покровительственно падает мне на плечо. Он не знает про Брно. Здоровяка распирает уверенность, что, пристрелив безоружного, он показал свою крутость и частично рассчитался со мной за унижение в берлинском переулке. Заодно намекнул: вот что бывает со вставшими у меня на пути. От вопроса отмахивается.
– Ну его. Шофёр в торгпредстве – мелкая сошка. Поднеси-подай. Что он может знать? А пеленать его и тащить куда-то не для меня. Ты б его видел.
Видел. Именно я угодил в Германию и вынудил начальство послать сюда человека, узнаваемого мной в лицо, пусть признанного негодным для оперативной работы.
Он как Меркуцио, погибший ни за что. За Меркуцио отомстили. А за Борьку? Не знаю.
В испанце было что-то ненатуральное, наигранное.
Первой это разглядела Полина Натановна Серебрянская, то ли женским чутьём, то ли жизненным опытом от долгих скитаний с мужем по опасным местам Европы и Азии.
Себастьян прибыл из Мадрида в конце весны тридцать шестого года по протекции испанских коминтерновцев. Вручил письмо Якову Серебрянскому и жил на конспиративной квартире в ожидании переправки в Москву. Над республиканским правительством сгущались тучи, в левом движении орудовали люди Троцкого. Руководитель СГОНа выбил у Ягоды разрешение отправить в Союз человек пять коммунистов для обучения и закрепления лояльности, чтоб использовать их потом в Испании.
Вторым тревогу поднял Арнольд, полчаса болтавший с Себастьяном «за жизнь». Тот был молчалив, но дни заточения на явке сказались, испанец разговорился. Арнольд, попрощавшись, мигом помчался на окраину Парижа. Чета Серебрянских держала там мини-завод искусственного жемчуга. Кстати, очень красивого. Заодно разведчики имели предлог ездить по Европе как предприимчивые бизнесмены.
Полина пересыпала снежно-белые бусины пальцами, когда Арнольд выстрелил с порога сортировочной:
– Он не тот, за кого выдаёт себя! Испанец!
Яков утащил помощника в сторону. В сортировочную часто захаживал мастер, в секретные дела не посвящённый.
– Его и Полина подозревает. Что не так?
– Закурили мы. Ты с ним смолил хоть раз? Нет? Сам бы догадался.
Черноглазый и черноволосый Арнольд, с пышными усами и лёгкой полнотой для солидности, больше походил на сицилийского землевладельца, чем на парижского лавочника, жестикулировал так же отчаянно, как уроженцы юга.
– Продолжай.
Агент изобразил целую пантомиму, как Себастьян поджигает папиросу, прикрывая ладонью огонёк. Как только табак занимается от первой глубокой затяжки, курильщик тушит спичку или защёлкивает зажигалку. Испанец затягивается, не убирая руки, сложенной ковшиком, потом опускает её вниз вместе с папиросой.
– Фронтовик, – догадался Серебрянский. – Из окопов. Сколько лет прошло, прикрывает огонёк от снайпера.
– А сказал, что никогда не был на войне. Товарищ Яков! Дайте мне его на день, ещё раз поговорю по душам.
– Валяй. Документы всё равно не готовы.
Они не понадобились. Когда Серебрянский на следующий день прибыл на явку к Арнольду, Себастьян недвижно сидел на деревянном кресле с руками, примотанными проволокой к подлокотникам. Тело выгнулось в предсмертной судороге, рот открыт, из него выкатилась струйка слюны вперемешку с кровью.
Прошедший закалку среди боевиков-эсеров и повидавший немало жестоких сцен в своей жизни, более того – неоднократно выступавший постановщиком таких сцен, Серебрянский вздрогнул, обратив внимание на одну деталь. Предплечье испанца надрезано, из него вытянута кровавая жилка – сухожилие, нервное окончание или мышечное волокно, не понять. Оно намотано на револьверный шомпол. Испанца пытали, понемногу вращая этот шомпол! На войне как на войне.
– Сердце слабое, – объяснил Арнольд.
– Что сказал?
– Имя – Франц Магнус, сорока двух лет. Абвер. Настоящего Себастьяна сдал крот из Мадридского отделения. Магнус его убил и подменил.
– С целью?
– Под коминтерновским прикрытием проникнуть в СССР, легализоваться. Теперь самое интересное. Магнус должен был выйти в Казани на сотрудника авиазавода, также из абвера, бывшего резидента в Мадриде. Фамилия – Мюллер.
– Та-ак! – Серебрянский прижал пальцы к вискам. Чуть было своими руками не впустил врага, не пристроил в НКВД… – Под какой фамилией этот Мюллер в СССР?
– Именно как Мюллер, фольксдойче.
– А в самом деле?
Арнольд пожал плечами и показал на труп. Оборотень замолчал по уважительной причине – умер.
Дома Серебрянский устроил военный совет с единственным доверенным человеком.
Полина Натановна сидела перед трюмо и расчёсывала роскошные тёмные волосы. У евреек они чаще всего сплетаются в непокорные кольца. Полине достались густые плавные волны от матери. Обычно она зачёсывала их назад, открывая широкий чистый лоб. В тридцать семь она сохранила идеальную кожу, белую шею Полины оттенял натуральный, а не искусственный жемчуг. Выслушав рассказ мужа, без подробностей о методах интенсивного допроса, она вздохнула.
