Теперь, окончательно решив сделать для душевного исцеления юноши все, что будет в их силах, господин Вард и доктор Уиллет принялись собирать любую, пусть даже самую незначительную, информацию, которая могла бы помочь в деле. Прежде всего они изучили сплетни, гулявшие по Потаксету, – это было нетрудно, ибо, как оказалось, оба имели друзей в тех краях. Доктор Уиллет узнал гораздо больше слухов, ибо с ним местные общались куда свободнее, чем с отцом ключевой фигуры всей истории, а из всего услышанного следовало, что молодой Вард и в самом деле вел очень странную жизнь. Слухи все еще связывали его со случаями вампиризма прошлого лета, а полуночные приезды-отъезды грузовиков только придавали веса разнообразным темным домыслам. Местные торговцы судачили о странных заказах Варда, поступавших к ним через зловещего мулата, главным образом – на неимоверное количество мяса и свежей крови, которую мясники брали на двух скотобойнях неподалеку. Для подворья, где проживало всего трое мужчин, считая бородача Аллена, подобные запросы выглядели попросту абсурдно.
Поговаривали также и о непонятных звуках, доносившихся из-под земли. Об этом феномене было значительно труднее узнать нечто более или менее конкретное, однако все малопонятные намеки совпадали в одном, а именно: как только в избушке Чарльза Варда гас свет, эхо загадочных песнопений разносилось в прибрежных районах. Конечно, те звуки могли доноситься и из подвала дома, о чьем существовании было хорошо известно, однако слухи утверждали, что под избушкой залегает разветвленная сеть подземелий. Вспомнив старые предания о катакомбах Джозефа Карвена и предположив, что дом был выбран исключительно благодаря его местоположению, ибо где-то здесь была ферма алхимика, как следовало из документов, найденных за портретом, Уиллет и господин Вард уделили этим слухам особое внимание и довольно долго, но безуспешно искали потаенный проход у крутых речных берегов – тот самый дверной проем, что поминался в исторических свидетельствах.
Что же до мнения округи о новых ученых соседях, вскоре стало ясно, что никому не нравился жуликоватый мулат-португалец. Бородатого доктора Аллена, никогда, похоже, не снимавшего свои очки, народ боялся, а молодого ученого вечно изможденного вида просто недолюбливал, ибо не понимал. За последние недели Вард очень изменился, даже не пытался быть любезным и изъяснялся лишь надтреснутым шепотом, да и то в случае крайней необходимости.
Эти сведения, полученные из самых разных источников, мистер Вард и доктор Уиллет обсуждали долго и педантично. Они пробовали в меру своего разумения соотнести все известные факты из последних лет жизни Чарльза, включая отчаянное письмо, которое доктор показал его отцу, со скудными документальными свидетельствами о Джозефе Карвене – и сетовали на невозможность заглянуть в обнаруженные младшим Вардом бумаги. Было предельно очевидно, что ключ к безумию молодого человека кроется в заполученных им знаниях об алхимике и его делах.
И все же Вард-старший и доктор Уиллет никоим образом не были причастны к ходу последующих событий сего исключительного дела. Смущенные и сбитые с толку чересчур неопределенной угрозой, отсекающей, казалось, все подходы к ее усмирению, оба – и отец потенциального душевнобольного, и его лечащий врач, – выжидали в беспокойстве. Между тем напечатанные на машинке письма от Чарльза приходили все реже. Начало нового месяца, наилучшим образом подходящее для улаживания разных финансовых формальностей, ознаменовалось для клерков из банка, обслуживающего счета юноши, странными выходками со стороны доселе безупречного клиента. Один из работников, знавший Варда лично, нанес ему прямой визит и осведомился, по какой причине на всех его последних чеках красуются поддельные подписи. Вард все тем же хриплым голосом заверил того, что причин для беспокойства нет – рука не слушается его как надо из-за хронического переутомления, вот почерк и изменился до неузнаваемости. Объяснение мало кого удовлетворило, но, как наглядно было продемонстрировано самим Вардом, письмо стоило ему огромных усилий. Потому-то он и отбивал всю корреспонденцию последнего времени на машинке – даже ту, что адресовал матери и отцу.
