Вард примолк, а доктор тем временем не знал, что думать и о чем говорить. Столкнувшись с таким прямым опровержением письма, он чувствовал себя довольно глупо – но при том никак не мог отделаться от впечатления, что в разговоре Чарльз кажется ему неким не самым приятным неискренним чужаком – а вот то письмо, несмотря на трагический тон, во многом даже благодаря ему, выглядело весьма естественным и похожим по стилю написания на юношу, которого он знал. Уиллет попытался вернуть разговор в былое русло, поговорить о древности, напомнить юноше бывшие события, могущие настроить его на привычную волну, однако эти попытки ни к чему путному не привели. То же самое позже постигло и остальных алиенистов, обследовавших Варда. Большие пласты памяти Чарльза, особенно те, что касались современности и его личной жизни, бесследно канули, в то время как юношеское увлечение стариной вдруг всплыло на поверхность, притопив все насущное. Знания юноши о делах дней минувших обескураживали, если не сказать – настораживали; потому-то он и силился всячески их скрыть. Когда Уиллет упоминал какой-нибудь старинный предмет, любимый Чарльзом с детства, юноша проливал столь яркий свет на его историю – естественно и непринужденно, безо всякого усилия, – что доктору только и оставалось трепетать невольно. Откуда столь точные сведения с массой тонких подробностей? Как современный юноша выведал о парике, сверзившемся с главы тучного сквайра, позорно задремавшего на спектакле Театральной академии мистера Дугласа на Кинг-стрит в четверг одиннадцатого февраля 1762 года? О том, как актеры до того неудачно сократили текст «Благоразумных влюбленных» Стила[26], что ревнители сцены едва ли не радовались, когда почти насквозь баптистский в ту пору городской совет закрыл театр на следующий вечер? Возможно, в каких-нибудь письмах нет-нет да и могли найтись сведения о том, сколь «бесовски неудобны» были пассажирские вагоны бостонских поездов, сработанные на мануфактурах Томаса Сабина, но какой здравомыслящий историк рискнул бы заявить, что скрип новой вывески Епенета Олни, на коей хозяин повелел намалевать аляповатую корону после того, как переименовал свое заведение в «Венценосный Кофейный Дом», звучал некогда в точности так же, как новомодный джаз, играющий во всех радиоприемниках Потаксета?[27]
Однако Вард не был настроен на длительные расспросы и тут же отвергал попытки поговорить на любые современные или личные темы, а от воспоминаний про былое вскоре начал скучать. Очевидно, единственное, к чему он стремился, – в достаточной мере удовлетворить любопытство своего гостя, чтобы тот ушел безо всякого желания вернуться. Наконец он предложил Уиллету показать дом и провел доктора по всем комнатам – от подвала до чердака. Уиллет, внимательно все разглядывавший, заметил, что ряды редчайших трудов на книжных полках поредели, будто от большинства фолиантов Вард избавился; весьма убогая так называемая «лаборатория» была оборудована разве что для вида. Очевидно, библиотека с естествоиспытательской базой куда-то переместилась – неизвестно, правда, куда именно.
Потерпев полное фиаско в своих поисках чего-то, что он сам пока не мог отчетливо представить, Уиллет еще засветло вернулся в городок и рассказал все Варду-старшему. Они сошлись на том, что юноша, очевидно, сошел с ума, однако пока не следует прибегать ни к каким радикальным мерам. А прежде всего следует оберегать покой госпожи Вард, держа ее в полном неведении – насколько это будут позволять странные письма Чарльза.
Вард-старший вознамерился лично навестить сына – неожиданно, безо всякого предупреждения. Одним вечером доктор Уиллет отвез его в Потаксет на своей машине, высадил близ деревянного коттеджа и стал терпеливо ждать возвращения. Встреча продлилась долго, и отец Чарльза вернулся к машине расстроенный и подавленный. Приняли его примерно так же, как давеча самого Уиллета – с той только разницей, что молодой хозяин дома очень долго не выходил к отцу, и тому пришлось силой прорваться внутрь, оттолкнув с пути слугу-португальца. Чарльз в своем новом амплуа не выказал родителю ни капли сыновьей любви; свет в его покоях горел очень тусклый, но даже так он постоянно жаловался на резь в глазах. Говорил Чарльз тихо, почти что шепотом, ссылаясь на больное горло, однако в его охрипшем голосе находил место некий недобрый, угрожающий отзвук, который никак не шел у мистера Варда из головы.
