Та тщательность, с коей доктор Уиллет затем задокументировал разговор, состоявшийся в тот вечер, объясняется важностью перемен, которые он приписывает тому периоду. Потому что здесь и он наконец признает глубинные изменения в психике Чарльза Декстера Варда – по его мнению, именно с этой поры ум, порождавший мысли и слова исчезнувшего пациента, утратил всякое соответствие с умом юноши, за чьим ростом и развитием наблюдал он в течение двадцати шести лет. Разночтения с доктором Лиманом побудили Уиллета стремиться к большей точности диагноза, и он с полной уверенностью датирует начало подлинного безумия Чарльза днем, когда родители получили от него первое письмо, набранное на машинке. Стиль посланий, регулярно отправляемых им, совершенно не похож на обычную манеру Варда, далек даже от слога того экзальтированного письма, которое он прислал доктору, – чрезвычайно архаичный, будто внезапные перемены в рассудке пишущего обнаружили родник суждений и образов, бессознательно приобретенных во дни своего детского увлечения стариной. В письмах тех заметны были потуги казаться человеком современным, но от духа их, да и местами от самого языка, явственно веяло былым. Тяжелый отпечаток лет наблюдался в каждом слове и в каждом жесте Варда, когда он принимал доктора в полумраке своих покоев. Он поклонился, пригласил Уиллета сесть и неожиданно заговорил тем самым странным шепотом, который, впрочем, тут же попытался объяснить.
– Я чуть не подхватил чахотку, – начал он, – от тех отвратительных веяний, что налетают со здешней реки. Так что прошу простить мое нынешнее изъясненье. Я так думаю, вы пришли от моего дражайшего отца – убедиться, нет ли со мной какой беды. Надеюсь, он с вашей помощью уяснит – никаких оснований беспокоиться в помине нет.
Уиллет вслушивался чутко в скрипучий голос, однако еще внимательнее изучал выражение лица молодого собеседника. Он чувствовал – дело нечисто. Припомнился некстати рассказ родителей Варда о внезапном ужасе, поразившем в памятную для них ночь дворецкого, достойного йоркширца. Свет почти не проникал в комнату, но доктор не просил приоткрыть ставни. Он прямо спросил Варда-младшего, почему тот проигнорировал встречу, о которой сам же и справлялся на позапрошлой неделе в письме.
– Уже спешу ответить на ваш вопрос, – с улыбкой ответил хозяин. – Как вы давно знаете, нервы у меня несколько расстроены, поэтому я порой могу говорить разные странные вещи, за которые не вполне несу ответ. Как я уже давеча было говорил, я сейчас на пороге великих открытий, так что порой теряю всякое разумение уже от самого только величия оных. О, любой человек испугался бы того, что я открыл, и я не смог бы его упрекнуть, однако я не собираюсь больше терять время. Я был глупцом, когда согласился отдать себя на попечение сыскарей и пребывание взаперти, зайдя столь далеко; отныне же мое место – здесь. Мои исполненные любомудрия соседи не самого лучшего мнения обо мне, поэтому, видимо, я поддался своей хворобе, да и сам поверил в то, что они обо мне говорили. В том, что я творю, нет в помине зла – по крайней мере, если делать все правильно. Милости прошу подождать еще шесть месяцев, а тогда уж я смогу продемонстрировать то, что окупит ваше ожидание сторицей. Мой предок, может, и имел дурную репутацию среди невежд, может, и ошибался во многом – в методах, в избирании путей, – да вот только не в главном… так что плохого в том, что дверь откроется снова, но уже передо мной, способным опираться на ошибки предшественников, могущим одарить историю, философию и само искусство Познания неоценимыми плодами с заповедных древес? Уверяю вас – осторожности в тех изысканиях мне не занимать. А посему молю забыть все написанное мною в помраченном уме – и не страшиться ни сего места, ни всего, что в нем. Что до доктора Аллена – он муж солидный, и придется ему извинить меня за все то, что я мог о нем наговорить. Жаль, конечно, что он лично не может к нам присоединиться в сей момент, однако ж при нем важные дела иного свойства. Его пыл к делу ничуть не уступает моему собственному, поэтому, думаю, когда я боялся последствий своей работы, убоялся еще и его – как главного советчика и в чем-то даже конкурента своего.
