Убийства единорога полностью

Я медленно обвел взглядом присутствующих. Хейворд вынул сигару изо рта и выпрямился. Миддлтоном, казалось, овладело странное возбуждение, как будто он хотел поверить в сказанное, но все же посчитал его шуткой. Эбер нахмурился и резким взмахом руки отмел подобную чепуху. Наш хозяин с улыбкой наклонился, словно желая поднести к свету бокал и полюбоваться его содержимым. Рамсден замер, не донеся бокал до рта. Что же до старины Г. М., расположившегося на диване в стиле ампир и не произнесшего ни слова с тех самых пор, как мы вошли в комнату, то он оставался бесстрастным, как Будда, играющий в покер. Рев Луары сотрясал хрустальные подвески на стенах.

Внезапно Рамсден поставил бокал и повернулся.

– Вам лучше взять командование на себя, Мерривейл, – проговорил он. – Этот парень знает слишком много, черт возьми!

– Угу. Верите ли, старина, я уже и сам начал подумывать, что мне давно пора это сделать, – отозвался Г. М., сонно уставившись на Эбера. Затем он поерзал и указал на него кончиком трубки. – Все время, пока я слушал, тихо, как мышка, меня мучил один вопрос. Дело в том, что вы пришли к очень странному выводу. «Фламан – убийца», – говорите вы. «Почему?» – спрашиваем мы. «Потому, – отвечаете вы, – что некто умер от раны, нанесенной не человеком, а животным». Зачем тогда приписывать это преступление Фламану?

Доктор пожал плечами:

– Есть одно обстоятельство. Оно не составляет тайны, нет. О нем писали в газетах. Вы, может быть, читали? Я спрашиваю потому, – он скрестил руки на груди, – что это может представлять интерес. Убитый был англичанином.

Только теперь имя из газетной статьи всплыло у меня в памяти. «Гилберт Драммонд, адвокат из Лондона. Брат Драммонда уведомлен о печальном происшествии». Драммонд. Брат. Брат Харви?

– Его звали, – вмешался я, – Гилберт Драммонд. Как вы полагаете, Г. М., он может быть родственником…

– Это его брат, только и всего, – произнес Г. М. после паузы. Он опустил голову и взъерошил остатки волос. – Ну ничего себе! Послушай, Кен, не удивлюсь, если выяснится, что некто, нам известный, очень расстроен.

– Что все это значит? – довольно резко спросил наш хозяин.

– О, просто небольшое личное дельце. Но мы продолжим…

– Стало быть, вам известен Гилберт Драммонд? – вмешался Эбер преувеличенно вежливым тоном, который у него, однако, звучал почти оскорбительно. Его очки вызывающе поблескивали. – Одну минуту, сэр! Я думаю, мы слишком торопимся, да? Не кажется ли всем вам странным, что человек, который, по его собственному признанию, знал мистера Драммонда, вдруг появляется из темноты возле места вынужденной посадки нашего самолета?

– Вы полагаете, я – Фламан? – непринужденно осведомился Г. М. и фыркнул. – Что ж, у меня возражений нет. А вот относительно того, что мы будто бы торопимся, то ничуть не бывало. Я всего лишь терпеливо прошу вас разъяснить, чем вы подкрепляете свое обвинение. Почему вы говорите, что именно Фламан совершил убийство, и в то же самое время утверждаете, будто сделать это могло только животное?

Эбер скрестил руки на груди:

– Потому что была одна деталь, мой друг, которую не сообщили прессе. В отчете говорилось, что перед смертью жертва якобы повторяла одно-единственное слово – «единорог». Это неправда. Умирающий также произнес три слова по-французски непосредственно перед кончиной в карете «скорой помощи». Его спросили, кто на него напал, и он ответил так, что его отчетливо слышали двое человек: «Это был Фламан». Затем его спросили: «Вы имеете в виду преступника Фламана?» И он яростно кивнул, – Эбер махнул рукой, – и больше Драммонд не приходил в себя. Вообще чудо, что он прожил еще минуту.

Доктор продолжил вкратце излагать суть газетного репортажа. Он описал жертву, которая сидела, привалившись к фонарному столбу в парке рядом с бульваром Прадо, в разодранной одежде. Правая рука была раздроблена, а между глазами зияла дыра.

– Я осмотрел тело. Пулевое отверстие? Нет! – заявил Эбер, внезапно разгорячившись. – Нет, нет и нет! Кому, как не мне, знать, что это такое. Во-первых, рана была намного больше той, что может оставить любое огнестрельное оружие самого крупного калибра. Настолько большая, что подобный выстрел разнес бы ему… – Он коснулся затылка и резко развел пальцы. – Во-вторых, я не нашел пули в раневом канале. В-третьих, мне удалось обнаружить доказательства – да, я избавлю вас от неприятных подробностей – того, что после проникновения что-то было извлечено из раны. Как вам такое? В голову был вбит какой-то шип с чистой поверхностью, проникший ровно на глубину шести дюймов.

– Боже милостивый! – воскликнул Хейворд и привстал со стула.

Наш хозяин ничего не сказал. Но его глаза блестели, а морщинистое лицо напряглось, как будто он слушал военную музыку.

– Теперь я задаюсь вопросом, – тихо прошептал Миддлтон, – во что втянул Эльзу. Не могли бы вы сказать нам, насколько все это серьезно?

Эбер ответил с презрением: