Убийства единорога полностью

– Погодите, позвольте мне сказать, – с добродушным отеческим укором вмешался Хейворд, размахивая сигарой. – Извините, старина, но вы подошли к этому не с того конца. Я юрист, и кому, как не мне, в этом разбираться, не так ли? Вот и славно. Во главе угла всегда мотив. Всегда мотив – запомните это! Следовательно…

– Ah, zut! Вы пренебрегаете очевидным! – воскликнул Эбер и возвел глаза к небу в мучительных поисках логики. – В Марселе убит человек. Понятно? И это совпадение имен – факт слишком вопиющий, чтобы им пренебречь…

Фаулер и Миддлтон уставились друг на друга, и, похоже, обоим пришла в голову одна и та же мысль. Миддлтон достал из кармана пятифранковую монету и подбросил в воздух.

– Орел, – произнес Фаулер.

– Решка, – отозвался Миддлтон, обозревая результат с напускной мрачностью. – Решка! Вот так. Значит, он точно не тот, за кого себя выдает.

И шутники обменялись рукопожатием.

Я оглядел присутствующих. Столь искусное и быстрое жонглирование сложившейся ситуацией немного нервировало. Среди этих людей были Фламан и Гаске, каждый скрывал свою истинную личность с удивительным хладнокровием и живостью. Кто есть кто? Та же мысль, по-видимому, пришла в голову и остальным, потому что шум спора внезапно стих. Мы переглядывались. Наступившую паузу нарушил исполненный здравомыслия голос Г. М., низкий и ворчливый.

– Довольно! – прикрикнул он и неприязненно повел носом. – Теперь, когда все шестнадцать поваров прекратили пляски вокруг бульона, может быть, мы приступим к делу? Все закончили? Тогда ладно. – Он прикрыл веки и тут же метнул в Драммонда испытующий взор. – Итак, я хотел бы – просто ради порядка – взглянуть на документы, удостоверяющие твою личность, сынок…

Тот сунул руку в карман.

– Мой собственный паспорт… – начал он, но Г. М. устало перебил его:

– Нет-нет, сынок. Я не имею в виду паспорт на имя Харви Драммонда, если он у тебя есть. Я имею в виду настоящее удостоверение личности. Ведь ты Гаске, не так ли?

Он произнес это без нажима, с такой небрежностью, что какую-то секунду большинство из нас не осознавало, что он сказал, или думало, что шокирующее предположение случайно сорвалось у него с языка. Затем смысл его слов дошел до нашего сознания, врезался в него, как кулак в лицо. Хейворд вскочил, чертыхаясь, и повернулся, чтобы лучше видеть происходящее.

– Знаю, знаю… Приношу прощения, что забежал вперед, – продолжил Г. М., снова поведя носом и разглядывая свои пальцы. – Боюсь, я сорвал ваше драматическое откровение. Но черт возьми, старина, разве вы не видите, что я был вынуждаем к тому обстоятельствами? Этот злосчастный случай, который свел нас с Драммондом на дороге, и вдобавок то, что Кен свалял дурака, сыграл самого замечательного идиота, какого когда-либо видела сцена… Возникла такая путаница, что мы продолжим слепо плутать в лабиринте, если оставим все как есть. Честно говоря, я думаю, вам лучше признаться. Это будет самый простой способ добиться цели, которую вы преследуете. Вам так не кажется?

Одно мгновение лже-Драммонд стоял неподвижно. Затем он достал трубку и кисет; голова его была опущена, пока он большим пальцем набивал табак и мы не видели его лица. Когда же он поднял глаза, лицо его не претерпело никаких изменений, разве что теперь оно светилось умом. И голос не изменился, только приобрел более глубокое и насмешливое звучание. Но это полностью поменяло весь облик.

– Поздравляю вас, – произнес он таким голосом, что несколько человек вздрогнули. Он чиркнул спичкой. – А также проклинаю вашу проницательность. Нет, мой план не нарушен. Все, на что я рассчитывал, – это попасть на борт самолета инкогнито. Как вы говорите, мне следовало бы раскрыть свою личность…

Опомнившийся Рамсден издал какой-то сдавленный звук. Лже-Драммонд предупредил его расспросы.

– Да, я Гаске, – заявил он, после чего спокойно раскурил свою трубку, и его насмешливый взгляд скользнул по нам. – Если бы Драммонд следовал моим инструкциям и сидел в Париже подальше от посторонних глаз, пока я занимаю его место, думаю, недоразумений не возникло бы. Полагаю, мсье Фламан так до самого конца и не дознался бы, кто я такой. Но теперь… – И он пожал своими массивными плечами.

– Что теперь? – переспросил д’Андрие.

– Это не имеет значения. Он знает, кто я… Ну а я знаю, кто он.

Один из нас присвистнул. Фаулер нетерпеливо шагнул вперед:

– Вы хотите сказать, что выследили Фламана и он здесь? Боже мой, сэр, кто это? Вам известно, что это значит?

– Известно ли мне, что это значит? – свирепо переспросил его собеседник, и его глаза подернулись пеленой застилающей взгляд ярости. – Вы спрашиваете, известно ли мне, что это значит? Это значит, что проклятый фигляр-убийца в последний раз выставил Гаске дураком. Это означает триумф. Это означает… – Он прищелкнул пальцами. Его ухмылка излучала дьявольское самодовольство, и теперь в его лице сквозила жесткость, самоуверенность и ум. Даже закашлявшись из-за серных спичек, которые он одолжил у Г. М., чтобы снова раскурить свою трубку, этот человек не выглядел нелепо.