Грустным было их расставание. Крошечка так скулила и плакала, словно понимала, что её любимой хозяйке грозит беда и прощаются они, возможно, навсегда. Учитывая срок собачьей жизни и срок, какой дают за двойное убийство, такая развязка всем представлялась вполне вероятной.
— Но ведь она же не преднамеренно! — воскликнула Катя, когда полиция увезла Анну Вольфовну. — Даже если окажется, что они оба отравились дихлофосом, она не хотела их убивать.
— Надеюсь, что она сумеет доказать, что у неё не было намерения их убивать.
Возвращались назад они в печали и тоске. Крошечка сидела на руках у Оли и вела себя очень тихонечко, словно понимала, какая угроза нависла над её благополучием. Дальше стало ещё хуже. Калачик было сначала радостно кинулся, чтобы встречать их всех, но, увидев на руках у Оли чужую собаку, расстроился и начал громко лаять.
Убери её! Верни, где взяла! Нам тут другая собака не нужна. Никогда!
— Калачик, да успокойся ты, — пыталась угомонить его Оля. — Посмотри, какая славная Крошечка. Вы будете с ней дружить. Она девочка, ты мальчик, наверняка у вас найдутся интересные темы для общения.
Но Калачик не хотел дружить с Крошечкой в своём доме. То есть он был согласен с ней дружить, но где‐нибудь на нейтральной территории. Его дом был только его. И его хозяйка принадлежала только ему. Делить Олю с какой‐то посторонней собакой он не желал. Крошечка, видя, что тут ей совсем не рады, ещё больше сникла. Из её печальных глаз текли настоящие слёзы. Собачка плакала, содрогаясь всем своим маленьким тельцем.
— Видишь, до чего ты довёл малышку!
Но Калачик и сам сник. Грустно понурившись и едва волоча лапы, он поплёлся к дому. Вся его фигура выражала одно большое горе и нескрываемое разочарование во всём человечестве, конкретным представителем которого и являлась его хозяйка. На крыльце дома он ещё раз обернулся и посмотрел прямо Оле в глаза.
От любого! От любого я мог ожидать такого коварства и предательства, но только не от тебя! Как ты могла!
Вот что говорил его взгляд. И даже железобетонная Светлана дрогнула.
— Ладно уж, так и быть, на сегодня возьму Крошечку к нам. А то твой парень совсем расстроился.
— Ревнивый он у тебя, — добавила Катерина.
Что касается Калачика, то увидев, что разлучницу уносят прочь, он мигом повеселел и приободрился. Ура, опасность миновала, он победил. Но тут же пёсик постарался взять себя в лапы, нельзя позволить хозяйке отделаться так легко. Подобное вопиющее поведение требовало наказания. Ни в коем случае нельзя было позволить ей и впредь притаскивать в дом невесть чьих собак. А для этого Оля должна была полностью осознать всю тяжесть своего проступка.
И Калачик вновь сделал вид, будто бы от пережитого им горя совсем ослабел и даже лапы его совершенно не слушаются. Ковылял, пошатывался и даже пытался изобразить что‐то вроде обморока. Но Оля была так погружена в свои мысли, что совсем не замечала стараний Калачика вызвать в ней жалость. Она насыпала в его миску сухого корма, налила чистой воды, а потом словно бы забыла о его существовании, погрузившись в какие‐то свои мысли.
Посидев с полчасика, она вдруг резко вскочила на ноги и кинулась к дверям. Калачик, оторопев от такой поспешности, даже не успел отреагировать. Фьють! И его хозяйки уже след простыл. И она даже не обратила внимания, что к корму он так и не прикоснулся. Расстроенный до глубины души таким пренебрежительным отношением к своей драгоценной персоне, Калачик сам не заметил, как от переживаний схрумкал весь корм и выпил воду. После этого ему не оставалось ничего другого, кроме как лечь спать. И надеяться, что хотя бы утром тучи на его горизонте разойдутся и он вновь увидит свою хозяйку — ясное солнышко в лучшем настроении.
А вот у Катерины дела обстояли неважно. И тучи над её головой собирались нешуточные. Стоило им вернуться домой и спустить Крошечку с рук, как Светлана затеяла очередное контрольное взвешивание. Напрасно Катя надеялась, что подруга забудет о своём обещании, Светлана ничего не забыла.
— Я тебя предупреждала. Давай! Становись на весы.
Все попытки Катерины уклониться от процедуры не возымели успеха.
— Светулик, я так устала, — жалобно канючила она. — Я на ногах‐то не стою. Целый день в беготне. Дай мне отдышаться.
Но подруга была непреклонна.
— Взвесимся, и лежи, отдыхай.
Принесла весы, поставила перед Катей и велела:
— Вставай на них! Быстро!
Деваться было некуда. Либо открытый бунт, на который Катерина была не способна, либо покориться неизбежному. И Катерина покорилась. На цифровое табло она старалась не смотреть. И так знала, что цифра получится для неё нерадостная.
— Так я и знала!
Катерина открыла один глаз, так ей казалось менее страшным, и взглянула на весы.
— Двести грамм! — вырвалось у неё. — Всего‐то! Я боялась, что будет больше.
Но Светлана не спешила радоваться.
— Вчера ты наелась шоколада. Сегодня слопала поднос с булочками. Итого, два дня нарушения диеты. И плюс двести грамм. Получается, по сто грамм за день.
— Вот видишь! Всё как обычно. У меня постоянно идёт прибавка по сто — сто пятьдесят граммов.
