– Ты тоже это чувствуешь? – обратился я к Ноде.
– Конечно.
– Значит, они тут?
– Вероятно.
– Ты уже кого-нибудь заметил?
– Нет.
– Я тоже.
Толпа становилась все гуще. Впереди раздались глухие и ритмичные удары в барабаны таико. По обе стороны улицы торговцы из временных палаток бойко продавали собу с гриля, жареных кальмаров и игрушки для детей.
Нас увлек за собой общий поток. Посреди всеобщего веселья люди натыкались друг на друга, но беззлобно смеялись, громко приветствовали, вступали в оживленные разговоры. Но меня не покидало ощущение клаустрофобии и уязвимости. Прокладывая себе путь сквозь толпу плечами, мы слышали, как к звукам барабанов присоединились трели бамбуковых флейт. Раздался гонг, и в отдалении полилась мелодия песни во славу будущего урожая.
Мы с Нодой продолжали идти, осматривая толпу, но пока не различая ничего примечательного. Вот трое мужчин в длинных белых летних накидках хаппи и с головными повязками с пуговицами-застежками наблюдают за нашим приближением сквозь прищуренные глаза. Передавая друг другу бутылку саке на специях, троица пристроилась в дверях закрытой сейчас мастерской деревенского краснодеревщика.
– Gaijin da, – произнес один из них, стряхивая пепел с сигареты под ноги. «Иностранец».
– Большой и сильный.
– И недурен собой. Спрячь от него свою дочь.
– Интересно, откуда он?
– Однажды я видел русских моряков-краболовов. На них не похож.
– Наверное, американец или англичанин.
– Ты заметил его приятеля? Вот с таким я бы точно не стал связываться.
– Этого с бульдожьей мордой? Чем он тебя так напугал?
Трое крестьян беседовали между собой беззастенчиво громко, словно принадлежали к некому закрытому клубу и их не могли слышать не принятые в число избранных.
– Повстречай такого ночью в Осаке и по-другому запоешь.
– Он ничем не страшнее типа, которого мы отделали той ночью. Помнишь? Сколько мы тогда взяли? Пять «штук»?
– Тот был гораздо старше. А эти двое тебе быстро яйца открутят.
Мы с Нодой обменялись взглядами, согласившись, что трое болтунов не стоят внимания. Зимой, когда в деревне делать нечего, многие крестьяне отправлялись на сезонные заработки в большие города. Если верить этим троим, то они, вероятно, пополняли свои кошельки еще и мелким разбоем. Правдой то было или нет, возможно, они только изображали крутых парней, искали мы совершенно других людей.
Постепенно мы оказались в самом центре деревни. Поверх площади скрещивались две гирлянды красных фонарей, окрашивая толпу в пурпурные тона. По-прежнему мимо мелькали десятки лиц – смеющихся, улыбающихся, открывающих рты в крике, когда сквозь общий гвалт пытались окликнуть соседа, друга, родственника или ребенка.
Свернув за угол, мы увидели нечто вроде платформы, увитой цветами. Установленная на небольшом пустыре между лавкой торговца рисом и забегаловкой для любителей тофу, она служила сценой для сменявших друг друга музыкантов и танцоров. Сейчас на ней плясали несколько женщин, образовав тесный круг в центре. Дополнительное освещение давали закрепленные на шестах факелы. Мужчины в набедренных повязках и лентах, обернутых вокруг голов и завязанных спереди узлами, били в темную кожу огромных барабанов палками толщиной в стебель сахарного тростника.
– Сможешь обойтись один? – шепнул Нода.
У меня екнуло сердце. Что-то явно происходило, но вот только мой лучший сыщик не собирался пока делиться со мной подробностями.
– Да, конечно.
– Вот и отлично. – И он произнес громко, чтобы его могли слышать все: – Мне здесь наскучило, Джонсон-сан. Я эти танцы сто раз видел. Вы тут развлекайтесь, веселитесь, а я пойду в гостиницу.
Нода в последний раз окинул меня взглядом, словно не был до конца уверен, что я способен продолжать «охоту» один, а потом шагнул в сторону и пропал в толпе.
Прежде мне всегда нравился Обон. Древнее празднество создавало ощущение преемственности поколений. Оно напоминало историю перенесенных страданий и выигранных сражений. О людях, которых мы потеряли, но не переставали любить. Смешивались скорбь и радость, и если ты умел полностью отдаваться празднику, то в какой-то момент у тебя возникало ощущение близкого единения со всеми, кто тебя окружал, какое редко доводилось испытывать при иных обстоятельствах.
Но в Соге даже этот праздник воспринимался совершенно иначе.
Зазвучала новая мелодия. К флейтам и барабанам добавились сямисены, которые подогрели своими аккордами общее веселье и заставили танцевать всех. Женщины на сцене продолжали грациозное кружение, сопровождая его выразительными движениями рук. С их лиц не сходили чуть заметные задумчивые улыбки. Шаг, другой, затем назад, поворот, хлопок в ладоши. Их танец завораживал, ритм музыки оказывал почти гипнотическое воздействие. В движениях читалось чувство собственного достоинства, передававшееся от матерей к дочерям. И одновременно лица танцовщиц свидетельствовали об их отрешенности от всего земного.
