— Вы должны рассказать мне все-все в мельчайших подробностях. Как вы выходили из дома, когда, зачем. Все, что вы видели. Ясно?
Женщина часто закивала, давая понять, что установка режиссера, то есть Василия Алексеевича, ей понятна.
— Начали! — Василий включил диктофон. — Вам понятен вопрос?
— Да. Утром двенадцатого сентября я, как обычно, вышла из дома, чтобы выгулять Цента.
— Собаку?
— Ну да, таксу. Ему три года. — Маргарита сделала какое-то движение, и Василий вдруг увидел перед собой крупный розовый сосок.
Чувствуя, что потеет, Василий уставился на скатерть.
— Не отвлекайтесь, пожалуйста. В какое время вы вышли?
Он поднял глаза. Сосок из поля зрения исчез. Василий поймал себя на том, что шарит глазами в глубине выреза.
— Ну… обычно он будит меня в семь утра.
— Кто? — еще больше разволновался Колобов.
— Цент. Ему три года…
— Дальше! — просипел внезапно охрипнувший опер.
— …И мы выходим примерно в четверть восьмого. Так было и в тот день. Мы спустились вниз на лифте, а возле выхода из подъезда я оступилась, с ноги слетела обувка, я нагнулась, оперлась рукой о дверь и наткнулась пальцами на такую небольшую коробочку…
Она показала, как она наклонилась и оперлась о дверь. Груди заколыхались знаменами сексуальной революции.
«Черт знает что! Невозможно работать!» — в отчаянии думал Колобов.
— Что за коробочка? Опишите ее, — откашлявшись, спросил он.
— Ну… Квадратная, из пластика. В подъезде было темновато, за цвет я не ручаюсь, но светлая. Может быть, светло-серая или белая. А в середине такой кружок выдавлен. Больше я ничего рассмотреть не успела, потому что Цент рвался на улицу, и мы вышли. Дальше все было как всегда. Мы гуляли. А Вадик, то есть Вадим Яковлевич, обычно выходит из дома без четверти восемь. Мы всегда здороваемся. Он к нам подходит, гладит Цента, приносит ему косточку… То есть… подходил… — Женщина громко всхлипнула и выхватила из выреза белый платочек.
Василий остановил запись.
— Маргарита Сергеевна, я вас очень прошу успокоиться!
— Да-а-а, успокоиться… Он так любил Цента… И меня тоже… Он такой был… Я теперь так одинока…
Слезы капали прямо на грудь и стекали в вырез платья. Василий встал.
— Где у вас лекарства? Корвалол? Я принесу…
— Там… Я не помню… Что вы делаете?
К собственному изумлению, Василий Алексеевич обнаружил, что стоит за спиной Лисовской, а рука его хозяйничает в складках спелой, как дыня, груди. В кармане тем временем запиликал мобильник.
— Как в водевиле, — всхлипнула Лисовская, удерживая руку опера в глубинах своего тела.
Василий движением циркового акробата дотянулся другой рукой до кармана, извлек аппарат и услышал жизнерадостный голос помощника:
— Василий Алексеевич! Мы кое-чего надыбали! Тут старушка одна…
— Говорить не могу. Работаю со свидетелем. Запишите показания и езжайте на Петровку. Перезвоню, — голосом Железного Феликса отчеканил Колобов.
Отключив мобильник, Василий стиснул неожиданно упругую грудь, поднял женщину, развернул ее к себе. Он пытался расстегнуть ее халат, мелкие пуговки все выскальзывали из пальцев. Не выдержав, Василий рванул его к чертовой матери. Затрещала легкая ткань, пуговицы разлетелись в разные стороны. Груди вывалились прямо на него, как противотанковые мины. Не зная, что делать с этим богатством, Василий хватал губами то одну, то другую, а Маргарита прижимала к себе его голову и гортанно вскрикивала. На ней ничего не было под этим ее халатом! Крупное тело, крутые бедра, подрагивающий низ живота. Он живо развернул женщину, припечатал ее грудью к столу, расстегивая ширинку. Освободившись от оков, Василий раздвинул полные ноги Маргариты, отыскал рукой то, что само шло ему навстречу, и вонзил крупный, набрякший от желания член в мягкую шелковистую плоть.
— О-о, — застонала Маргарита, усиленно двигаясь навстречу его желанию.
— Вот тебе! — Василий вцепился в ее бока, она ухватилась руками за края стола. — Я те покажу Вадима Яковлевича… — задыхался Василий от яростных движений.
— О-о…
— Я те покажу Цента, три года…
— О-о…
— Ты мне ответишь за срыв задания…
— О-о-о…
…Потом она тихо плакала на его груди и рассказывала о связи с Вадимом, о его болезненной жене Инночке, которой не до плотских утех. О том, что Вадик был нормальный мужик. Не слишком умный, жадноватый, но участливый и не подлый. Он посвящал ее в свои дела. Она была его «мамочкой». Да, вот что! Накануне взрыва, вечером, возле их подъезда стояла чья-то чужая «копейка». И в ней кто-то сидел в пиджаке и кепке. Николай из седьмой квартиры не мог припарковаться. Он начал психовать, но тут подъехал Вадик и утихомирил Николашу. Тем более что «копейка» уехала. Номер? Не помнит. Может быть, запомнил Николай, но он уехал в отпуск. Время? Часов восемь вечера. Были ли у Вадима враги? Нет, выраженных не было. Он вообще был забавный, Вадик… И веселый…
И снова слезы. И Василию приходилось ее утешать. Он утешал ее в постели, зарываясь головой в самые укромные уголки ее богатого тела; утешал в ванной, хлестко шлепая по упругому заду и заставляя повиноваться смелым своим фантазиям…
