— Климович сделал то, что должен был сделать. Пришли документы из Контрольного института о введении новой системы контроля нашего препарата. О том, что эти контроли не проведены. То есть Контрольный институт, а в сущности, Литвинов не разрешает применение препарата на людях. Климович, естественно, отозвал лицензию. Я бы поступил на его месте так же. Он же не обязан был, да и не мог вникнуть в суть претензий Литвинова.
— Анатолий Иванович, в первый наш разговор вы, помнится, говорили, что у вас нет личных причин для вражды с господином Литвиновым.
— Говорил.
— И готовы это повторить?
— Да.
— Ваша бывшая супруга показала, что вы несколько лет тому назад приревновали ее к Литвинову. С ее слов, господин Литвинов виновник распада вашей семьи. Разве это не личный мотив для вражды?
Нестеров молча сверлил глазами стол. По щекам ходили желваки.
— Я так и знал, что они подкинут вам этот мотив.
— Кто — они?
— Литвинов. Зоя. Кто-то из них. Или они оба.
— Они встречаются?
— Понятия не имею.
— Неужели? А почему вы не рассказали мне о вашем разводе в первую нашу беседу? О роли Литвинова в этой истории?
Нестеров вдруг выпрямился, отчего показался Турецкому прямо-таки огромным. Глаза-буравчики вцепились в глаза Турецкого.
— Послушайте, вы! Порядочный мужик никогда не будет обсуждать с другими своих отношений с женщиной. И с бывшей женой, в частности. Вы этого не понимаете? А они, зная меня, понимают, что я не буду рассказывать о своем неудавшемся браке. Это ведь очень верный расчет: выдать вам мотив ревности. А вы купились.
— Вот что. Я не на рынке. Не продаю, не покупаю. Я расследую убийство. Вы что, не понимаете, что можете оказаться на нарах? Лет на десять. Что будете опозорены. И если выйдете, то одиноким, дряхлым стариком. И дело не только в вас. Без вас вашу клинику растащат и приберут к рукам. Может быть, те же литвиновы. Вы же не только за себя отвечаете, но и за своих людей! Поэтому отбросим чистоплюйство в сторону. Я прошу вас рассказать о вашем браке с Зоей Дмитриевной!
Видимо, Турецкому все же удалось достучаться до профессора. Он помолчал еще несколько мгновений, затем заговорил:
— Наш брак… Это неудачный опыт любви человека не первой молодости, не красавца, к тому же одержимого своей профессией, к красивой молодой девушке, которая не отвечала своему мужу взаимностью. Я ее любил, она меня — нет. Я должен был увидеть это до брака, но Зое удалось усыпить бдительность убежденного холостяка.
— Вы ревновали ее? Устраивали ей сцены?
— Я ее безусловно ревновал. Сцены? Поначалу я пытался выяснять отношения, если это можно назвать сценами. Для меня это была боль, кровоточащая рана, достаточно часто посыпаемая солью. Но довольно быстро я понял, что не смогу завоевать ее любовь. Это она завоевала то, что ей было нужно: московскую прописку и положение в обществе. Статус жены успешного хирурга. Я, как мужчина, в список ее ценностей не входил. К счастью, у меня была и есть любимая работа. А это спасает от многих личных переживаний. Единственное, о чем я ее просил, — соблюдать приличия. Потому что это невообразимо: видеть, как жена вешается на шею любого более-менее смазливого господина при каждом удобном, а чаще неудобном случае.
— Так было в ресторане? С Литвиновым?
— Она и это рассказала?
Нестеров замолчал. Желваки опять заходили по скулам.
— Так что было в ресторане пять лет тому назад?
— Литвинов — это был последний аккорд. Я застал их в мужском туалете. Они занимались любовью.
— У них уже был роман? — спросил Турецкий, лишь бы что-то спросить. Информация была впечатляющей.
— Понятия не имею. Скорее всего — не было. До этого. А после — не знаю. Я просто решил, что с меня довольно. Понимаете? Я терпел ее распутство достаточное количество лет. Наверное, я ее все-таки очень любил. Иначе это невозможно объяснить. Существует же самоуважение, самолюбие… Но вот наступил момент — и как будто упала пелена, занавес, что хотите. И за этим занавесом — пустая, голая сцена с грязными кулисами. Все. Я ушел из театра под названием «Зоя Руденко».
— Вы разъехались?
— Ну да. Она хотела, чтобы я просто ушел на улицу. И оставил ей квартиру своих родителей. Но у меня не было других квартир. Пришлось размениваться.
— Где вы теперь живете?
— На «Полежаевской». Вполне приличная однокомнатная квартира.
— Вы не отрицаете, что угрожали Литвинову?
— Мы уже обсуждали это. Я говорил, что сотру его в порошок. Если это можно воспринимать буквально — то да, угрожал.
— Расскажите поподробнее, где и когда это было.
— Это было два месяца тому назад, когда с его подачи нам запретили работать. Я же вам рассказывал.
— Повторите вкратце.
