На следующее утро, провожая Пазевскую, Алкис Степанович держался спокойно и подчеркнуто вежливо. Даже Николай, хорошо знающий повадки своего начальника, не заметил, как Алкис нервничает. Эвелина Родионовна тоже держала дистанцию, поэтому была предельно любезна. По дороге в аэропорт она завезла племяннице ключи от квартиры Миликовых и сообщила, что вопрос с Градовым в ближайшее время будет решен положительно.
Только перед самой посадкой в самолет, Лина позволила себе по-дружески чмокнуть своего возлюбленного и сказать, чтобы не стеснялся и в любой момент вызывал ее, если в ней возникнет необходимость.
– Я позвоню, Лина. Кстати, мое предложение остается в силе. И запомни, я человек смелый и не боюсь змей даже, когда они меняют кожу, – серьезно произнес Рийден старший, крепко пожимая ей руку. Поднимаясь по трапу, Пазевская улыбалась: она вспомнила, с какой яростью Алкис при первой стычке обозвал ее Змей-баба, и с каким состраданием смотрел на нее, когда она объяснила, что неделю в году должна пить лекарство, от которого у нее слезает кожа.
…Полет прошел спокойно. К ее удивлению, в аэропорту ее встретил Исмаил. За время ее отсутствия он заметно похудел, приободрился, и Пазевской показалось, что к нему стала возвращаться утраченная после разрыва с Джамилей молодцеватость. Без лишних слов он довез Эвелину до дома, после чего распрощался и поехал на работу. Поднимаясь на крыльцо, Эвелина вспомнила, как полтора месяца тому назад она, переполненная страхами и сомнениями, отправилась на войну с Рийденами. Тогда, едва оправившись от болезни, она рискнула всем ради того, чтобы ее дочь смогла жить полноценной жизнью. Теперь, возвратившись во всеоружии, она чувствовала страшную усталость. Превозмогая ее, Пазевская скорчила бодрую физиономию и решительно позвонила в дверь.
Эвелину Родионовну Таня встретила с искренней радостью. Она выглядела отдохнувшей и посвежевшей, от нездоровой отечности не осталось и следа. Двигалась Татьяна легко, много улыбалась, всем своим существом излучая удовлетворенность. Поболтав с матерью минут пятнадцать, она убежала на работу, на прощанье сказав, что холодильник забит вкуснятиной, которую она для нее наготовила. Проводив дочь, Лина переоделась и села на кухне выпить чашку чая.
– Мне кажется, я сошла с ума. По-моему, это уже не мой дом! – размышляла Эвелина Родионовна, оглядываясь по сторонам. – Или я потеряла память, или просто запуталась, обитая по разным столичным квартирам. Но здесь, явно, царит какая-то провинциальная азиатчина… Ничего не понимаю!
Пазевская бродила по комнатам, находя подтверждение своим мыслям: в гостиной ковер перевешан так, что доходит до пола, место обеденного стола занимал низкий столик, перенесенный с террасы. Диван разложен во всю ширину и покрыт дорогим сюзане, подушки, одетые в расписные наволочки, лежат на полу. Обходя дом, Эвелина обратила внимание на новые смесители на кухне и в ванной комнате, а в холодильнике обнаружила продукты, вкус которых уже позабыла. Чего там только не было! И баночки с красной с черной икрой, и крабы, и сырокопченые колбасы, и импортные сыры. Вернувшись с гостиную и заглянув под диван, хозяйка увидела коробку с детскими игрушками. Открыв секретер, Лина наткнулась на рецепт со штампом женской консультации. Рядом находилась выписка из истории болезни, в которой черным по белому было указано, что Рийден Т. А. находится на пятой неделе беременности. Пазевская долго сидела ошарашенная, не замечая, как слезы текут по ее усталому лицу.
