– А сколько требуется времени, чтобы полностью истечь кровью при таких порезах? – интересуется Адам.
– Довольно много, – отвечает Росс, не поднимая глаз. Тычет в порез пальцем в перчатке. – Несмотря на то, как это выглядит, раны неглубокие. Я бы ожидал быстрого свертывания крови. Интересно…
Голос его затихает, когда он начинает дальше открывать руки мужчины, задирая рукава футболки повыше.
– Да, вот оно.
Сидя на корточках, Росс на что-то показывает; Адам наклоняется туда, куда указывает патологоанатом. Это маленькая красная отметина, почти незаметная.
– Могу предположить, что токсикология покажет наличие большого количества какого-либо антикоагулянта. Чего-то вроде гепарина или варфарина.
– Крысиного яда?
Росс усмехается.
– Как, по-вашему, он убивает крыс, старший детектив-инспектор Бишоп? Это средство, разжижающее кровь. Тогда у него не было ни малейших шансов, даже без черепно-мозговой травмы. – Он продолжает осматривать руку мужчины. – А вот еще здесь и здесь…
– Что?
– Следы от иглы, – отвечает Росс. – Хотя большего калибра.
Адам чувствует, как у него все плывет перед глазами, и быстро встает, отводя взгляд. На секунду закрывает глаза, а затем снова открывает их, заметив вопросительный взгляд Джейми.
Патологоанатом продолжает говорить:
– …более выраженные. Прямо в вену. Странно. Интересно… – Он ненадолго умолкает, все еще ковыряясь в окровавленной плоти. – Зачем кому-то понадобилась такая игла? – бормочет Росс себе под нос.
Адам откашливается.
– А насколько серьезна рана на голове? – спрашивает он, пытаясь отвлечь внимание Росса от следов от уколов.
– Череп проломлен. В морге я осмотрю ее как следует, но не думаю, что к тому времени, как его усадили на стул, мозг нормально функционировал.
Адам что-то благодарно бормочет и отходит от тела. Жестом приглашает Джейми выйти из дома на улицу; его заместитель следует за ним. Ныряет под ленту оцепления и сразу же закуривает сигарету.
Что-то по-прежнему не дает ему покоя. Убит еще один человек. И нельзя игнорировать ни один из возможных путей расследования, каким бы нелепым тот ни казался.
– Давай представим, что Ромилли права, – начинает Адам. Видит, как Джейми слегка улыбается, а затем быстро прячет улыбку. – Да, да, самодовольный ты гад! Ты прав. Пожалуй, я выказываю Ромилли недостаточный кредит доверия.
– Я просто не хотел высказывать это вслух, босс, – ухмыляется Джейми.
Адам игнорирует его.
– Итак… Если тут есть связь с убийствами во флигеле в девяносто пятом году, то все началось как раз там, с двадцатого номера. Потом у нас появились случаи с шестнадцатого по двенадцатый, в субботу на пустыре, и, возможно, еще один сегодня, хотя пока я этого не вижу.
Он замечает, что Джейми собирается что-то сказать.
– И я знаю, о чем ты думаешь. Почему двадцать? Почему бы не начать с пятнадцати, или десяти, или еще какого-нибудь случайного числа?
– В чем-то это важно, – медленно произносит Джейми.
– Вот именно, – отвечает Адам. – Мне нужно, чтоб ты вернулся в отдел и попросил аналитиков заняться всем этим. Что такого особенного в числе «двадцать»? Что это значит в литературе, в музыке?
– В математике?
– В чем угодно. Абсолютно во всем. Пусть будет сразу несколько версий.
Джейми кивает – ключи от машины уже у него в руке.
– И надо пробить все звонки. Отправь наряд в тот старый дом на Глостер-роуд. Пусть хорошенько все там осмотрят.
– А чем сам-то займешься, босс? – спрашивает Джейми.
– Мне нужно позвонить.
Адам смотрит, как заместитель уходит, после чего достает из кармана свой телефон. Отыскивает нужный номер и ненадолго останавливается.
Если Ромилли права – если все это началось со смерти четырех женщин почти тридцать лет назад, – то все гораздо хуже, чем можно себе представить. Дело, способное определить его карьеру, которого он с таким нетерпением ждал всего четыре дня назад, внезапно становится личным.
Этот человек может сейчас сидеть в тюрьме, но его наследие по-прежнему нависает у всех над головой. Словно тень, темная и жуткая. И теперь она куда ближе, чем когда-либо прежде.
Элайджа прикидывает в руке увесистую фигуру. Переставляет короля на другую клетку на доске, затем убирает пальцы, завершая ход. Ему нравится все, что связано с шахматами. Чувство цельности деревянных фигур. Их замысловатые движения. Тот момент, когда задуманный план уже практически реализован и ты знаешь, что всего три хода – и вот тебе шах и мат.
Он терпеть не может проигрывать, но все равно играет против самого себя. Быстро принимает решения, выступает то за белых, то за черных, даже не потрудившись перевернуть доску. В комнате вокруг него суета – вдруг вспыхивает спор, слышатся удары, вмешиваются надзиратели, – но он к этому давно привык. Ритм тюрьмы – как биение сердца.
Чувствует, как кто-то похлопывает его по плечу. Один из охранников стоит у него за спиной.
– Кто выигрывает, док? – интересуется он.
– Я, конечно. Не хочешь присоединиться? Какой там у нас счет? Двенадцать – один?
Охранник улыбается. Он знает, что Элайджа просто позволил ему победить. Всего один раз.
