Из дома выходит мужчина. Фил. Вид у того свежий и подтянутый – и, черт возьми, этот тип намного красивей его, заново осознает Адам. Джейми был прав. Они с ним даже близко не ровня. Фил оборачивается, ожидая, когда на порог выйдет Ромилли. Они подаются друг к другу и целуются – всего лишь мимолетно клюют друг друга в щечку, но Адам сразу чувствует укол ревности к этому мужику. Который живет в его доме с его женой.
Бишоп неловко переступает с ноги на ногу – мышцы затекли в неестественной позе. Ждет, пока Фил сядет в свою машину и уедет в противоположном направлении.
Входная дверь закрывается – Ромилли вернулась в дом. Сейчас она одна. Ему отчаянно хочется подойти к ее двери, постучать, увидеть ее лицо. Хочется посидеть в своей собственной гостиной и поговорить с ней о том, какие чувства сейчас испытывает. Разделить с ней свою ненависть к самому себе, свою неуверенность в себе. Рассказать, как хорошо он понимает, что подвел своего лучшего друга.
И как только что едва не воспользовался слабостью Элли. Так, чтобы это
А еще о том, как после развода он словно выскользнул из собственной шкуры – стал человеком, которого уже сам не узнаёт. И которым больше не хочет быть.
Адам хочет рассказать обо всем этом единственному живому существу, способному его понять. Тому, что, может, обнимет его и крепко прижмет к себе.
Но понимает, что никогда этого не сделает.
Что-то внутри него не позволяет ему так поступить. Он не может вновь стать тем человеком. Однажды он доверился самым близким ему людям, и только посмотрите, что из этого вышло… Он доверял Ромилли, а она разрушила их жизнь ради какого-то дешевого перепихона.
Посмотрите, к чему привело это его доверие… Посмотрите, до чего довела его вся эта любовь…
Все бросили его. Теперь он совсем один.
Дует сильный ветер, и Адам плотнее закутывается в пальто. Щекам почему-то холодно, и, протянув руку, он с удивлением обнаруживает, что плачет. С отвращением вытирает слезы, после чего поворачивается и быстрыми шагами уходит прочь.
Раньше
Он задерживает дыхание, когда обратный отсчет прекращается. Семнадцать. Ему не удалось долго прятаться. Найти хорошие места становится все труднее.
Грубые руки вцепляются ему в предплечья, когда его вытаскивают из шкафа.
Он стоит перед своим отцом, опустив глаза в пол. Знает, что его отец будет какое-то время смотреть на него, размышляя, что делать дальше, и бросает взгляд на отцовский ремень, все еще застегнутый у того на поясе. Отец замечает это и смеется.
– Не сегодня, Элай. Не сегодня.
А потом хватает его за руку и тянет к телевизору, перед которым стоит старое отцовское кресло – его обычная позиция во время трансляции футбольного матча, которая, как знает Элайджа, уже началась. На боковом столике ждут своего часа пинта пива и пачка сигарет «Би энд Эйч».
– Садись вон туда, – приказывает отец, указывая на ковер в стороне.
Элайджа в замешательстве смотрит на свою мать. Та стоит в дверях, нервно переминаясь с ноги на ногу и пощипывая разбитую губу. Взгляд ее мечется между сыном и мужем.
Мужчина с ворчанием опускается в кресло. Взмахом руки подзывает жену – она подступает ближе и включает телевизор. Комнату сразу же наполняют яркий свет, голоса комментаторов и рев толпы. Он шарит сбоку от себя, выбирает сигарету из почти полной пачки и закуривает, глубоко затянувшись.
Элайджа старается стоять как можно тише, еле дыша и не двигая ни единым мускулом. Думает, что, может, отец уже забыл про него. Может, сегодня никакого наказания не будет.
– Вытяни руку.
Элайджа не двигается с места, неподвижно застыв.
Отец меняет позу, оборачиваясь, чтобы посмотреть на него. В глаза у него вспыхивает гнев.
– Я сказал, вытяни руку! Вот сюда.
Он указывает на подлокотник кресла. Элайджа пристально смотрит туда. На свисающие бахромой оранжевые нитки, на пятна от карри и пиццы, въевшиеся в ткань. А потом медленно вытягивает руку к отцу.
Мать делает шаг вперед, руки у нее трясутся.
– Нет, Морис! Оставь его в покое, – умоляет она.
Отец смотрит на нее, ухмыляется, а затем крепко хватает Эли за запястье. Другой рукой задирает ему рукав, обнажая бледную, чистую кожу, и с силой вдавливает в нее горящий окурок.
Элайджа вскрикивает. Слышит потрескивание огня, запах табака. Видит черноту, когда обугливается его кожа. Чувствует обжигающую боль. Инстинктивно пытается отстраниться, но отец крепко держит его, проворачивая у него в руке сигарету, как в пепельнице, пока она не гаснет. Затем убирает ее и щелчком запускает смятый бычок в экран телевизора.
Рухнув на пол, Элайджа сворачивается в комок рядом с отцовским креслом. Он знает, что лучше не пытаться убежать, хотя его мать бросается вперед. Но она не так быстра, как отец. Кулак бьет ее сбоку по лицу, и она падает на пол, продолжая умолять:
– Сделай это со мной, Морис! Я возьму это на себя вместо него! Пожалуйста!
– Заткнись! – рычит отец. – Или я удвою наказание.
Потом опять поворачивается к телевизору и прикладывается к бутылке с пивом.
