Поняв бесцельность дальнейшей погони, Парнов остановился. Девушка остановилась тоже, затравленно оглядываясь. Грудь ее вздымалась от бега, глаза влажно сверкали. Было тихо и безлюдно. За густыми деревьями виднелось темное жерло подъезда.
Девушка не уходила. «Ждет, — мелькнула мысль в голове Парнова. — Ждет, что я предприму». Все происходящее было так естественно и в то же время странно, что он не мог понять, что происходит.
Вдруг на плечо ему опустилась чья-то жесткая рука.
— Ты зачем девушку преследуешь, козел старый! — прогремел над ухом сиплый грубый голос.
— Да я… — Парнов оглянулся.
Перед ним стоял высокий парень в тренировочных штанах, фигурой будто скопированный со Шварценеггера. Лоб его был шириной не более двух пальцев, шея толстая и короткая, подбородок — выдающийся вперед. Короче, у него был вид типичного качка из провинции. С этим контингентом Парнов давно не сталкивался, однако исходящая от парня смутная угроза заставила его пропустить мимо ушей обидную реплику о козле, да еще к тому же старом. Кроме того, парень мог оказаться приятелем или родственником зеленоглазой и, может быть, имел полное моральное право защищать ее от преследования.
— Да я хотел только спросить… — растерянно пробормотал Парнов.
— Чего спросить, чего тебе надо? — с вызовом надвинулся на него незваный защитник угнетенных. — Чего, в нюх захотел?
Парнов «в нюх» не хотел, но стерпеть оскорбления не мог.
— Да пошел ты, — нехотя отозвался он, замечая боковым зрением, что девушка не уходит, молча наблюдая за происходящим.
— Чего?! — взвился «Шварценеггер» в тренировочных штанах, растянутых на коленках. — Ах ты, пидор!
— Отвали, — хмуро процедил сквозь зубы «старый козел» и «пидор» одновременно, вспомнив суровую дворовую юность. — Если не хочешь схлопотать…
И тут же чувствительный меткий удар превратил нос Парнова в мокрое бесформенное месиво. Он инстинктивно замахал руками, стараясь достать до обидчика, но тот на пружинящих ногах прыгал вокруг него, ядовито приговаривая:
— Ну давай, давай…
Началась драка — бестолковая, дурацкая, когда один из дерущихся не имеет ни желания, ни возможности драться, в то время как другой полон истинно комсомольского энтузиазма и выдает тумаки так же умело, как торговка семечками свой товар.
Пару раз кулаки Парнова отскакивали от твердого, как доска, живота неприятеля, в то время как кулаки обидчика молотили его живот с прилежностью, с какой добрая мать взбивает на ночь подушку любимому дитяте. Кроме того, почему-то его нос особенно полюбился противнику и вскоре на светлый летний костюм закапали черные горячие капли.
— Ах ты, гаденыш, — были последние слова Парнова, перед тем как улечься на землю и доверчиво приникнуть щекой к грязному асфальту, причем в кожу больно впилась зубчиками пивная пробка. Дальше все было черно и тихо, как в желудке у негра в безлунную ночь…
…Парнов пришел в себя от влажных и ласковых прикосновений. Он приоткрыл заплывший глаз — перед ним на коленях сидела та самая девушка и осторожно обтирала лоб мокрым платком. Ссадины на лбу и на щеке жестоко щипало от прикосновений, но взгляд зеленоглазой был исполнен такого сочувствия и нежности, что это подействовало на «раненого» лучше оживляющей воды.
Кряхтя и сдерживая стон, он осторожно поднялся. Девушка, бережно поддерживая его под руку, повела к дому.
— Куда мы? — слабо шепнул пострадавший не в силах сопротивляться.
Девушка не отвечала. Они поднялись на третий этаж и вошли в обыкновенную квартиру. Усадив избитого в кресло, зеленоглазая неслышно удалилась, скользя как ночная тень.
Девушка, по всей видимости, оказалась глухонемой. Она ничего не говорила, а на все вопросы Парнова отвечала только кивком или жестами. Она была совершенно необыкновенно, фантастически красива — и притом немая. Неспособность ее говорить вызвала в Парнове странное чувство жалости, страха, какой-то заманчивой таинственности, ощущение опасности, вкус необыкновенного приключения.
Она повела его в душ, сама раздела быстрыми умелыми руками, вымыла, едва касаясь его тела нежными движениями, — Парнов немного смущался, неожиданно оказавшись в чем мать родила перед новоявленной Афродитой, но ведь она была глухая, она не слышала его оправданий. К тому же она была немая и не могла никому рассказать о том, что происходит, — и это отчего-то его успокаивало.
Потом они сидели на ковре посреди комнаты. Тихо канючила музыка, создавая необходимый романтический антураж. Они пили вино из дымчатых, запотевших от холода бокалов, ели виноград — девушка брала виноградину в рот, зажимала острыми белыми зубами и подносила ее к губам своего визави. И постепенно все непонятнее было, где кончался виноград, а где начинался бесконечно долгий поцелуй. Они не говорили, им достаточно было жестов, улыбок, взглядов — вечного языка тела, который уничтожает барьеры, сближая короля и свинарку.