Хлопнув дверью подъезда, Парнов выскочил на улицу. Стояло солнечное нежное утро, с первого же шага оглушавшее птичьими трелями и еще негорячим солнечным светом.
Парнов зашагал по улице, собирая свои мысли в комок. Он пытался осмыслить, что произошло, но ничего не мог придумать. Девушка с зелеными глазами была — это он помнил точно. Судя по обрывочным воспоминаниям, сохранившимся в мозгу, они предавались любовным утехам, пока… Пока он не заснул… Откуда же взялся парень? Когда он появился? Ясно, что он был в сговоре с девушкой… Может быть, он гей, который договорился со смазливой девицей, чтобы она завлекла случайного прохожего и… и… Подумав о том, что мог сделать тот парень, пока он мирно, ничего не подозревая, спал, Парнов густо-густо покраснел.
«Что за дьявольщина, — подумал он. — В моем возрасте поддаться на школьную уловку с клофелином!»
Он еще быстрее зашагал прочь, пытаясь уйти от неприятного дома и неприятных воспоминаний.
Денег у него при себе не было — пиджак остался в нехорошей квартире, возвращаться за ним не хотелось. В бумажнике, правда, оставались еще кое-какие деньги, но пережитое унижение стоило много дороже!
«Пусть подавятся», — мрачно подумал Парнов, и его сердце заныло от воспоминаний о зеленоглазой немой красавице. Надо же какая удача — девушка, которая никогда не говорит и ничего не слышит! Да это натуральный клад по сравнению с Кристиной!
Воскресным вечером Слава Воронцов с матерью вывалился из набитой битком пригородной электрички. Они возвращались с дачи. Мама несла в руках букет розовых, белых, лиловых астр и корзинку с яблоками, а у Славы за спиной прыгали в рюкзаке зеленые помидоры, которые были обречены на медленное дозревание на балконе.
— Девочке нужны витамины, — поучительно выговаривала мама Славы, когда они вышли на перрон из душного вагона. — Ей уже полтора месяца, а твоя Мила даже не думает, что ребенку пора давать яблочный сок! Вот ты у меня получал сок уже в четыре недели… А ты говоришь, зачем эта дача… Слава, ну что там такое? Пойдем!
— Ma, подожди! — Слава прилип к доске объявлений, от дождя масляно блестевшей под стеклом.
На него смотрело темное, странно знакомое лицо. «Их разыскивает милиция». Давненько он не видел вот таких плакатов с мутными снимками! Паноптикум, какой простор для физиономиста!
Одно лицо положительно знакомое… Фотография черно-белая, нечеткая, смутная… Отсветы фонаря бросали беглые блики на одутловатое лицо. «За совершение особо тяжкого преступления разыскивается…» Очень знакомое лицо. Неужели это
Нет, наверняка не он… Но как похож!
— Слава, пойдем, — нетерпеливо позвала мать.
— Ма, сейчас! — И он припустил вдогонку, хлюпая резиновыми сапогами по лужам.
Неужели это он?
Парнов шагал по утренним, только что политым улицам — по пояс голый, с синяками на теле и ссадинами на лице после вчерашнего избиения. Куда направить свои стопы, он не знал, ноги вели его сами. Район был незнакомый.
— Гражданин, постойте! — послышался строгий голос сзади, и на плечо легла жесткая рука, по одному прикосновению которой было ясно, что она принадлежит представителю власти.
Парнов затравленно оглянулся. Перед ним стоял милиционер с каменным, точно вытесанным из цельного куска гранита лицом.
— Ваши документы, — голосом, не допускающим возражений, произнес он.
Парнов попытался было состроить жалобную физиономию, но понял, что это бесполезно: разжалобить фараона — все равно что разжалобить статую Ленина на Курском вокзале, призывавшую к походу за коммунизм.
— Понимаете, — смущенно забормотал он. — Вот, вышел на зарядку, какие документы…
— Босиком на зарядку? — хмыкнул страж порядка. — Все ясно, гражданин. Пройдемте…
— Я сейчас сбегаю за документами, — виновато глотая слова, забормотал задержанный. — Позвоню, жена поднесет…
— В отделении разберемся, — заверил милиционер и бульдожьей хваткой вцепился в локоть задержанного.
Редкие прохожие, наслаждавшиеся великолепным субботним утром, изредка оглядывались на них. В их глазах сквозило плохо скрываемое равнодушие.
— Бомжа задержали, в подъезде ссал, — авторитетно заявил мужчина лет пятидесяти с болонкой на поводке и добавил для вящей убедительности: — Я сам видел!
Это было еще одной каплей в ту чашу оскорблений, которую Парнову предстояло выпить до дна. За последние часов двенадцать его назвали старым козлом и пидором, избили, возможно, трахнули, обозвали проституткой, обвинили в том, что он в немолодом возрасте бегает по мальчикам, а вдобавок еще и справляет естественную нужду в общественном месте! Это было выше его сил. Теперь ему еще предстояло провести несколько часов в отделении милиции (недавние впечатления об этом волшебном месте еще портили Парнову сон), потом выяснять отношения с женой по поводу его ночного отсутствия и вызывающего вида.