Это была последняя автомашина первого автокортежа президента Джонсона. С прибытием ее на место назначения после бешеного пробега от Парклендского госпиталя спроектированное Янгбладом бегство, как вполне можно было бы охарактеризовать его, было завершено. Однако в Паркленде об этом ничего не было известно. Большинство агентов охраны и помощников Кеннеди в хирургическом отделении находились под впечатлением, что правительственная группа, проделавшая день назад путь от международного аэродрома Сан-Антонио через весь Техас, все еще представляет собой единое целое, И когда позднее они услышали о молниеносном отъезде Джонсона, они остались совершенно бесстрастными. Тот, кого они по-прежнему считали президентом, был мертв. Они не в состоянии были думать ни о чем другом.
Вступление в опои права нового президента было в глазах тех, кто любил Джона Кеннеди, проявлением неоправданной жестокости. Никто не станет отрицать, что переживать это было мучительно. Но иначе быть не могло. Сложившееся положение оказалось неизбежным следствием зверского убийства Кеннеди. Поэтому возвращение в Вашингтон обеих групп в одном самолете не обещало ничего хорошего, а некоторые черты поведения Джонсона, еще не оправившегося от потрясения, могли только усугубить антагонизм.
Возникавшие трудности объяснялись в значительной мере манерами отдельных лиц. В тот день Джонсон не был самим собой. Тогда в Далласе интересы государства требовали силы, а не изысканности, и можно утверждать, что Джонсон не только не проявил излишней поспешности, когда вступал на пост президента, но, напротив, сделал это недостаточно быстро. Соединенные Штаты не могли оставаться без президента. Однако ни Джонсон, ни его советники не осознали полностью все значение факта смерти Кеннеди. Слова, произнесенные Валенти, когда он ворвался в салон «Ангела», выражали умонастроение большинства из них. Он воскликнул:
— Господин вице-президент, я спешил сюда изо всех сил!
По пути к аэродрому Лав Филд в машине, не останавливавшейся перед красным светом светофоров, супруга бывшего вице-президента, ныне президента, взглянула на одно здание и заметила, что флаг над ним был уже приспущен. Вспоминая об этом впоследствии, Леди Бэрд признавалась, что именно тогда она «впервые почувствовала всю чудовищность совершившегося преступления».
Эти же чувства овладели бесчисленным множеством американцев. Вся страна ощутила непреодолимую, почти телепатическую потребность склонить знамена в знак траура. Флаги были приспущены на школах, зданиях законодательных собраний штатов, тюрьмах, биржах, универмагах, административных зданиях и частных домах. В Белом доме капитан Халлет послал своего подчиненного приспустить флаг над резиденцией президента немедленно после того, как передал приказ вернуться на аэродром Эндрюс самолету с членами кабинета Кеннеди на боргу. Поскольку Халлет имел прямой доступ к коммуникационной линии Келлерман — Бен[39], можно предположить, что первым в стране был приспущен флаг, развевавшийся на флагштоке здания № 1600 на Пенсильвания-авеню — Белого дома.
Пьер Сэлинджер, оставаясь на своем посту в кабине связи правительственного самолета, летевшего на расстоянии пяти зон времени от Вашингтона, одним ухом прислушивался к приглушенным дебатам, которые вели члены кабинета по поводу того, выполнять или не выполнять приказание «Чужестранца» прямо следовать на аэродром Эндрюс без посадки на Лав Филд, а другим — ловил очередные новости от «Чужестранца», призывавшего каждые 15 секунд с монотонным упорством испорченной грампластинки «держать связь… держать связь… держать связь». Но вот наконец последовал удар. Внезапно изменился голос радиста, монотонно твердившего позывные. Он пронзительно крикнул:
— Информация для «Придорожного». Президент умер! Повторяю, президент умер!..
— Президент умер, — сообщил Пьер членам кабинета, сам по-настоящему не веря ни одному слову из сказанного. — Он умер, — повторил «Придорожный» тихим голосом.
Дин Раск направился к микрофону внутренней радиосети самолета 86972. Он шел медленно, с опущенной головой. Ему предстояло пройти, вдоль всего самолета. Наконец он дошел до последней кабины в хвостовой части. Облизнув пересохшие губы, он произнес в микрофон:
— Дамы и господа, я должен сделать важное объявление. Нам передали официальное сообщение: президент умер. Боже, спаси нашу страну!
Именно так и следовало объявить эту печальную весть. Но 22 ноября все шло не так, как следовало. Раск видел, что происходило по обе стороны центрального прохода. Он обнаружил, что его торжественно-горестное сообщение никого не потрясло на борту самолета. Более того, он как бы вторгся в их переживании, но сказав им ничего, чего бы они ужо не знали. Совершенно сбитый с толку, Раск задал себе вопрос: каким образом они узнали? Ему не пришло в голову, что находившиеся вместе с ним в салоне члены кабинета игнорировали его право первым объявить о смерти президента и, следуя за ним по пятам, шепотом рассказали об этом своим женам.
