Сначала шепот был подобен тихому шелесту, но, постепенно нарастая, он превратился в гул, затем перерос в жалобные стенания и завершился рыданиями.
Официальное подтверждение убийства президента вызвало упадок духа у спикера палаты представителей Маккормака. Маккормак обедал в ресторане для конгрессменов, когда к его столику подбежали два репортера и сообщили, что в Кеннеди стреляли. Потом к нему один за другим подходили репортеры и конгрессмены и делились обрывками известных им новостей. Появление в Парклендском госпитале двух священников было воспринято Маккормаком как доказательство того, что президент находится при смерти. Через минуту кто-то сказал ему, что в вице-президента также стреляли, еще минуту спустя — что к ному для личной охраны направляются агенты секретной службы. Первое сообщение не соответствовало действительности, зато второе оказалось правильным.
По закону о порядке преемственности власти от 18 июля 1948 года, родившемуся под влиянием необычайного уважения президента Трумэна к спикеру Сэму Рейберну, именно спикер палаты представителей, а не государственный секретарь, как это было в прошлом, становился следующим после вице-президента лицом, которому надлежало принять на себя функции главы государства[40]. Если бы от пули убийцы пали и Кеннеди и Джонсон, президентом Соединенных Штатов Америки должен был стать престарелый преемник Сэма Рейберна.
В 14.18 22 ноября такая возможность представлялась в Вашингтоне вполне реальной. Маккормак вспоминает, что мысль об этом произвела на него «ошеломляющее впечатление». Он неуверенно поднялся со стула и сразу же почувствовал сильное головокружение. Все поплыло у него перед глазами: скатерти, официанты, сервировка. Ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание и рухнет на пол. Проведя трясущейся рукой по глазам, он снова опустился на стул и, весь дрожа, продолжал сидеть, пока кто-то из конгрессменов не крикнул ему, что Джонсон невредим.
Перед этим волнующим интермеццо, во время которого Маккормак решил, что ему, возможно, придется переселиться из апартаментов на шестом этаже гостиницы «Вашингтон» в Белый дом, он сказал самому себе:
— Боже, куда мы идем?
Когда двоюродная сестра Кеннеди Энн Гарган и сиделка его отца Рита Даллас сообщили о смерти президента его матери Роз Кеннеди, она мужественно посмотрела на сиделку и сказала:
— Мы выдержим и это.
Но она уже более да могла находиться в их обществе и не хотела в этот момент никого видеть. Комната ее была слишком мала, чтобы ходить по ней из угла в угол, а Роз чувствовала потребность в этом. До боли потирая локти, она сказала Энн:
— Я выйду из дому.
Покинув обеих плачущих женщин, мать президента, самая набожная из семейства Кеннеди, спустилась к лужайке на берегу моря и, не находя покоя, исходила там взад-вперед много миль по осенней траве, пока ее разбитый параличом муж спал.
Уэсли Фрэзиер, работавший вместе
Бостонский симфонический оркестр прервал концерт Генделя и начал, исполнять Героическую симфонию Бетховена. Ее торжественная мелодия не раз служила похоронным маршем. Люди, обладающие даром красноречия, подыскивали приличествующие событию слова. На высоте оказался Дин Раск. В Организаций Объединенных Наций Эдлай Стивенсон сказал просто, но красноречиво:
—. Горе от его потери мы унесем в твои могилы.
В то же время многие люди, славившиеся своим ораторским мастерством, словно утратили дар речи. Уолтер Липпман едва успел дойти до редакции газеты «Вашингтон пост», как ему стало дурно. Кардинал Кашинг, принимая нового командующего военно-морскими силами Бостонского военного округа, встретил гостя лишь пятью словами, произнесенными охрипшим от волнения голосом:
— Президента Джона Кеннеди сегодня убили. — Продолжать он не мог. Его губы лишь гневно, но беззвучно шевелились, и адмирал поспешно удалился.
Тед Соренсен, специальный советник президента Кеннеди, издавна слыл прославленным мастером ораторского искусства и сторонником политики «новых рубежей». В 14. 35 он все еще был самым близким к Кеннеди советником. Сидя напротив Джерри Бена в кабинете полковника Джорджа Макналли, начальника связи Белого дома, он понимал, что должен что-то предпринять, но не мог совладать с собой. Он чувствовал себя как человек, закованный в кандалы. И если бы его поставили на самую середину стадиона, то и тогда он не смог бы пошевелить и пальцем. Через некоторое время он наконец почти незаметно пошевелился и с горечью сказал:
— Они не захотели дать ему даже трех лет. — Затем он перешел из восточного крыла Белого дома в западное. Будучи человеком спокойного темперамента, Тед позволил себе быть только саркастичным.
