— Правильно, — подтвердил Ник.
Мари присоединилась к сидевшей около телевизора группе в салоне. Голос диктора был плохо слышен, и она постепенно стала понимать почему: из хвостовой части самолета раздавался стук молотка.
— Что это за шум? — спросила она у Клифа.
— Они снимают сиденья, чтобы освободить место, — сказал он и замолчал.
— Ах, вот оно что, — сказала она, все еще не понимая, о чем идет речь.
Глаза Клифа покраснели. Отвернувшись, он докончил фразу:
— Место для гроба.
— Ох! — наконец поняла Мари.
Все сразу замолкли. И звуки телепередачи, поскольку телевизор находился всего лишь в нескольких шагах от собравшихся вокруг него, заметно усилились. Было такое впечатление, будто кто-то поставил его на максимальную громкость.
Телекомментаторы все еще бродили в потемках, а в Далласе, в деловой части города, события тем временем приобрели драматический оборот. В одном из кинотеатров был арестован человек, убивший полицейского Типпита. За пять минут до того, как Катценбах продиктовал Мари текст присяги, оперативная группа полиции установила, что арестованный работал кладовщиком в Техасском складе учебников и, кроме того, является тем единственным служащим, которого не оказалось на месте во время последовавшей через полчаса после убийства президента проверки личного состава директором склада Трули. Итак, в беспросветной тьме замерцал первый слабый свет.
Побег и арест Ли Харви Освальда следует рассматривать в определенном контексте. Это, безусловно, нелегкая задача. Разум инстинктивно отвергал какую-либо связь между ним и мученической смертью главы государства. Но чувствуется, что Освальд убил в преступной надежде на то, что отраженный свет славы Кеннеди озарит его безвестное существование.
— Теперь все будут знать, кто я, — заявил он полицейскому капитану, после того как был пойман.
Пусть причиненное горе непоправимо, но справедливость требует, чтобы зло было уничтожено.
Чтобы привлечь к себе внимание, Освальд подло убил президента Соединенных Штатов Америки выстрелом в спину, поэтому представляется кощунственным замечать или, даже упоминать его имя в исторических трудах. Это было бы оскорблением. Мы хотим, чтобы его не было. Но он существует. Он не изгладится из нашей памяти, как не изгладились Бут и Квислинг[44]. Их имена пятнают страницы наших учебников. Так будет и с именем Освальда. Память времени, лишенная щепетильности, объединяет распятого и распявших, Бальдура и Локи[45], Эйхмана[46] и истребленных им миллионов евреев. Поэтому никакая справедливость не в силах разобщить их. Изучение обеих сторон медали вообще дело трудное, особенно когда это приходится делать одновременно. Изучение преступления, о котором идет речь, делает необходимым синхронное сопоставление событий 22 ноября 1963 года. Ведь эти события развивались синхронно. Это было похоже на то, как если бы державы оси капитулировали и одновременно между полуднем и серединой второй половины одного и того же дня в 1945 году, в одном и том же месте оборвалась жизнь Адольфа Гитлера и Франклина Рузвельта.
Людям свойственно ограниченное определенными рамками восприятие. 22 ноября убийство вытеснило из сознания людей почти все остальное. Официальное сообщение о кончине Кеннеди было высшей точкой насыщенности восприятия. Потрясенный мозг воспринимал сочувствие близким Кеннеди, тревогу о судьбах страны и чувство личной утраты. Даже Линдон Джонсон вызывал чувство неприязни. Один наблюдатель настроений среди студентов колледжа отмечал, что многие студенты говорили в то время «о невольно охватившем их чувстве негодования против Джонсона, отчасти из-за его техасского происхождения, а отчасти потому, что, как им тогда казалось (совершенно необоснованно, по их собственным признаниям), он неведомым образом узурпирует власть президента». Переход власти воспринимался как порция горького лекарства. Еще в школе американцы знакомились с фактами, относящимися к преемственности власти или, точнее говоря, с принятой версией этих фактов. Они знали, что через это надо пройти, и мирились с этим. Но сейчас они и думать не хотели о примирении со случившимся. Преемник убитого президента в их сознании был отодвинут куда-то на самый задний план трагическими фигурами вдовы, детей, родителей, сестер и братьев убитого и его главных помощников. Каждый из них был известен гораздо шире, чем относительно бесцветная фигура вице-президента.
От Джонсона ожидалось только, чтобы он в конце церемонии присяги пробормотал «да» и снова исчез за кулисами. Признав факт его введения в должность президента, общественность быстро переключилась на проблемы, волновавшие ее тогда, видимо, гораздо сильнее.
