— Я без промедления все оформлю, — продолжал Уорд, обращаясь на этот раз к Келлерману и Беркли. Они скептически рассматривали его и вскоре утвердились в своем скептицизме, когда мировой судья, видимо, тотчас же ретировался перед Роузом, попросив дать ему «несколько минут», чтобы «проверить правовые аспекты». В сущности его просьба была вполне разумной. Многое было ему в этом деле не ясно, и он, естественно, хотел разобраться в нем. Пока Уорд приступал к ознакомлению с тем, что произошло, он, несомненно, заслуживал сочувствия, но так и не удостоился ничего похожего на него. К несчастью, он апеллировал к людям, обуреваемым слепым антагонизмом. Еще до скандала в госпитале помощники Кеннеди и его охрана были потрясены убийством президента и враждебно относились ко всему, связанному с Техасом. Вызывающее же поведение Роуза ввергло их в состояние полной невменяемости, накалив страсти до предела. Уорд в их глазах стал просто соучастником Роуза, а его просьба дать ему «несколько минут», рассматривавшаяся как перспектива новой проволочки, представлялась лишним доказательством правильности такого суждения.
Показав Уорду свое удостоверение, Келлерман спросил: — Друг мой, э… ваша честь, не существует ли в вашем законе какого-либо параграфа, который позволил бы отказаться от обычной процедуры?
— Весьма сожалею, — ответил расстроенный Уорд, — мне хорошо известно, кто вы, но в данном случае я бессилен помочь вам.
— Я тоже весьма сожалею, — мрачно сказал Рой.
Во время объяснений Уорда Келлерман заметил, что тележка, на которой стоял гроб, начала двигаться к выходу. Он быстро приблизился к гробу, чтобы пойти впереди и помочь выкатить его из госпиталя. У изголовья гроба шла Жаклин Кеннеди, слегка касаясь рукой его бронзовой крышки; ее окружали Клинт Хилл, Годфри Макхью, Даггер и О’Нил; О’Доннел, О’Брайен, Пауэрс, Клифтон, Гонзалес и Энди Берджер двигались по сторонам гроба.
Эрл Роуз стоял на пороге, пытаясь преградить им путь. Вот до чего дошло дело! Однако с этого момента все смешалось. Судья Уорд, наблюдавший за происходившим из комнаты сестер, впоследствии считал, что противостояние длилось всего несколько мгновений. В действительности же оно было более продолжительным. Если верить сестрам, которые заметили время на часах, Роуз отстаивал свой последний редут целых десять минут.
Поскольку здесь лицом к лицу столкнулись твердолобый защитник суверенитета штата и представители федерального правительства, разделенные лишь телом покойного тридцать пятого президента, и поскольку запальчивость эксперта судебной медицины вызвала нечто вроде паники среди сопровождавших гроб — состояние, не покидавшее их и за пределами госпиталя, что затем привело к новым трениям на аэродроме Лав Филд, — весь этот эпизод, несомненно, заслуживал бы, чтобы его восстановили во всех деталях и в точной хронологической последовательности ею развития. К сожалению, сделать это невозможно. Отчетливо вырисовываются лишь отдельные, наиболее яркие моменты. Каждый свидетель по-своему рассказывает о том, что происходило, и все версии противоречат одна другой, так как все обильно насыщены эмоциями. Неоценимые показания могла бы, дать госпожа Кеннеди. Там, в госпитале, она показала наибольшую трезвость взгляда, но ее намеренно изолировали.
Увидев воинственно подбоченившегося Роуза, Кен О’Доннел стал торопливо совещаться с Пауэрсом. Но тут Роуз увидел гроб. Гонзалес рассказывает, что Роуз вскинул вверх ладонь с вытянутыми пальцами, словно полицейский, регулирующий движение.
— Мы не можем выдать вам ничего! — сказал он. — Ввиду насильственной смерти вскрытие обязательно! Таков наш закон!
В это время Кен О’Доннел — руководитель оппозиции Роузу — пытался вместе с доктором Беркли дозвониться из комнаты сестер до окружного прокурора Уэйда. Однако секретарь Уэйда стал тянуть, и Кен повесил трубку. Ему казалось, что он разъярен больше всех. Но взглянув на сержанта Даггера, он изменил свое мнение. Огромный сержант стоял пригнувшись, в позе боксера-тяжеловеса, глаза его были влажны от слез, но крепко сжатые кулаки ходили взад и вперед, словно у игрока в бейсбол, делающего разминку перед началом состязаний. «Он ударит его, — подумал Кен, — он сейчас его ударит». Даггер думал о том же.
— Мне так хотелось стукнуть его, — говорил он потом. Роуз сам был похож на человека, который собирается затеять драку. Далласский эксперт судебной медицины находился в состоянии полной истерии. Он размахивал рунами, рубашка его была в беспорядке. Кровь отлила от веснушчатого лица Роуза, отчего кожа приобрела окраску, напоминающую холодную овсяную кашу. Роуз что-то быстро говорил резким, возбужденным голосом, звучавшим в ушах Гонзалеса как сплошной визг. Уловить ход его мыслей было очень трудно, но он, по-видимому, поучал присутствующих относительно необходимости защиты прав невиновного, говорил о предстоящем суде над обвиняемым и долге врача и снова возвращался к своей главной теме — святости законов Техаса, которые пытались попрать федеральные чиновники.
