Нет сомнения, Императрица еще до 26 марта возлагала надежды на Тюмень. Она Тюмень считала главной базой, где “хорошие русские люди” готовят им спасение. Она связывала Тюмень с Омском и в отряде Демьянова видела в красноармейской одежде тюменских офицеров. Своей верой Императрица заразила и других членов семьи, но в то же время она не хотела открыть источник своей веры даже такому человеку, как Жильяр.
На чем же была основана эта вера?
На обмане, ибо следствием абсолютно доказано, что не было ни в Тюмени, ни где-либо в другом месте Тобольской губернии никаких офицерских групп, готовых освободить семью.
Кто же обманывал Императрицу?
В декабре месяце 1919 года в г. Владивостоке был арестован военной властью некто Борис Николаевич Соловьев. Он возбудил подозрение своим поведением и близостью к социалистическим элементам, готовившим свержение власти Адмирала Колчака. Соловьев подлежал суду как большевистский агент. Но при расследовании выяснилась его подозрительная роль в отношении царской семьи, когда она была в Тобольске. Он был отправлен поэтому ко мне.
Вот что удалось мне установить.
Отец Соловьева, Николай Васильевич, был маленьким провинциальным чиновником: секретарем Симбирской Духовной Консистории. Почему-то он пошел в гору и получил назначение в Киев. Затем он был членом Училищного Совета и казначеем Святейшего Синода.
Не знаю истории его карьеры, но Соловьев-сын [ 38 ] показал у меня при допросе: “Отец мой был в большой дружбе с Григорием Ефимовичем (Распутиным). Они с ним были старые знакомые и приятели”.
Учился Борис Соловьев некоторое время в Киевской гимназии, но не окончил ее будто бы по слабости здоровья. После этого он, по его словам, стал готовиться к поступлению в духовную семинарию, так как-де с детства был проникнут “религиозными” стремлениями.
В 1914 году он солдат 137-го Нежинского пехотного полка. В 1915 году он в тылу: во 2-й Ораниенбаумской школе прапорщиков, каковую и кончил, а затем, по его словам, кончил еще офицерскую стрелковую школу, не возвращаясь больше на фронт.
С 1915 года — он член распутинского кружка.
С первых же дней смуты Соловьев — в Государственной Думе.
Он объяснил это простой случайностью: “2б или 27 февраля (старого стиля), когда, собственно, еще не было революции, а был просто бунт, я был схвачен как офицер на одной из улиц Петрограда солдатами и приведен в Государственную Думу”.
Так ли это?
За Соловьевым вел наблюдение во Владивостоке поручик Логинов. Он в этих целях близко сошелся с Соловьевым и пользовался его доверием.
Логинов [ 39 ] показал, что Соловьев был одним из вожаков революционного движения среди солдат и сам привел их к зданию Государственной Думы.
Где правда? Его, офицера, “притащили” мятежные солдаты в Думу, или он, мятежный офицер, сам привел солдат к Думе?
Правду говорит Логинов, лжет Соловьев.
Одним из первых полков, взбунтовавшихся в дни смуты, был 2-й пулеметный полк. Соловьев был офицером в составе этого полка в дни смуты. Вместе с полком он и пришел к Думе.
Этим роль его не ограничилась. Он играл более активную роль.
Как известно, Комитет Государственной Думы, возглавивший революционное движение, возник 12 марта. В этот же самый день образовалась Военная Комиссия этого Комитета: первый революционный штаб.
С первого же момента Соловьев был назначен “обер-офицером для поручений и адъютантом” председателя Военной Комиссии.
Логинов показывает, что революционная роль Соловьева и этим не ограничилась: он тогда же организовал истребление кадров полиции в Петрограде.
Не пойду так далеко, но нет сомнения: такое назначение мог получить только офицер-мятежник.
Эта Военная Комиссия с первого же момента была большевистской по духу и враждебной Временному Правительству. В ней главная роль принадлежала генералу Потапову, ныне одному из большевистских генералов [ 40 ].
Первый председатель Комиссии Энгельгард говорит о ней на следствии: “Комиссия при ее стремлении расширить свою компетенцию была учреждением, тормозившим правильное функционирование военного министерства. Она пыталась расширить свою деятельность не только за счет военного министерства, но, например, и за счет командующего войсками петроградского военного округа. Корнилов, например, просил меня однажды съездить в эту комиссию и повлиять там на кого следовало в этом направлении”.
О генерале Потапове даже Керенский показывает: “Мы на него смотрели как на человека весьма неуравновешенного, вряд ли нормального вполне. Он был склонен к демагогическим приемам”.
В 1918 году Потапов оказался на территории Адмирала Колчака, откуда он был выслан в Японию за его большевистскую деятельность.
В дневнике Соловьева [ 41 ] за этот год написано: “Интеллигентных людей немного — искать приходится, а единомышленников и не найти. Генерал Потапов уехал в Японию, к моему великому сожалению”.
Я предложил Соловьеву объяснить мне, почему он, случайно попав в Думу, не ушел оттуда при первой же возможности.
