Убийство в Атлантике полностью

– Тогда я забрался слишком высоко. Моя каюта на палубе С. Идиотский промах. Иногда я бываю очень рассеян. – Он широко зевнул и тут же извинился. – А, ладно. Пора ложиться спать. Неплохой денек. Увидимся завтра. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Тихие ночные шорохи слышались отовсюду, норовя завладеть лайнером, который сонно покачивался – вверх-вниз, вверх-вниз, – как колыбель. Море что-то тихо напевало, шепча слова неведомой песни. Рядом с Максом пошевелился, словно бы нехотя, незакрепленный стул. Макс развернулся и пошел по коридору вдоль правого борта в сторону кормы, к своей каюте.

За закрытой дверью каюты В-37 раздавались голоса, тихие и неразличимые. Там о чем-то спорили. Перепуганный стюард и еще более перепуганная стюардесса вышагивали взад-вперед возле двери, делая вид, будто не подслушивают.

«Что-то я устал, – подумал Макс. – Старший стюард и фотограф сейчас подойдут. Я сделал все, что мог, поэтому просто укроюсь на несколько минут в тишине и покое собственной чистой каюты, сяду и закрою глаза. Фрэнк простит мне эту небольшую слабость».

И он открыл дверь. Макс был неисправимым неряхой, но стараниями стюарда, которого он никогда не видел за работой, все вещи были аккуратно разложены. Койка, застеленная свежим хрустящим бельем, расстелена на ночь. Над умывальником горела тусклая лампочка. Присев на край койки, Макс снял с плеча спасательный жилет и прислонил трость к шкафу. Затем приложил руки к ноющей голове. Койка так и манила. Не будет большой беды, если он просто приляжет на минутку-другую, чтобы расслабиться. И Мэтьюз прилег… Через тридцать секунд он уже спал.

– Да вы, как я посмотрю, держитесь молодцом! – произнес чей-то голос.

Макс проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Мэтьюз резко выпрямился, туман в голове рассеялся. Невероятное чувство свежести и благополучия накрыло Макса с головой. Ему даже не верилось, что такое возможно.

В каюте было светло, но при постоянном затемнении это никак не указывало на время суток. У постели Макса стоял и сердито на него поглядывал Лэтроп.

– Вот, – продолжил Лэтроп, – раз уж мы за это взялись, напишите ваше имя в верхней части карточки. Затем мы воспользуемся чернильным валиком и нанесем на карточку отпечатки вашего левого и правого большого пальца. Брат не хотел вас будить, но, если из-за всей этой истории мне суждено лишиться сна, я позабочусь, чтобы кто-нибудь составил мне компанию.

– Который час?

– Два часа ночи.

– Два часа? Камень с души свалился… Я боялся, что все проспал…

– Так-то лучше, не правда ли? – осведомился Лэтроп с небезосновательной горечью. – Мы только что закончили в каютах напротив. Споры, споры и снова споры, нытье, нытье и нытье. Вы должны радоваться, что вас это не коснулось. Не хочу никого обидеть, но среди всех упрямцев, которых я когда-либо видел, пальма первенства принадлежит вашему брату и его судовому врачу.

– Вы сняли отпечатки у всех?

– Не знаю. Старший стюард и третий помощник ушли три часа назад с другим валиком – забрали лучший. С тех пор мы их не видели. Они, вероятно, видят уже третий сон. Им было приказано дактилоскопировать тех, кто еще не спит, а прочих до утра не беспокоить. Вот с экипажем придется помучиться. Правда, для него мы придумали оправдание: капитан, дескать, только что получил приказ адмиралтейства откатать пальчики у всех перед высадкой в Англии. Зная британскую бюрократическую волокиту, они должны легко это проглотить.

Макс присел на край койки.

Способность трезво мыслить и самообладание вернулись к нему, как будто он вышел из-под действия наркотика или лихорадки.

– Мы с капитаном и доктором, – продолжил Лэтроп, ловко снимая отпечатки больших пальцев левой и правой руки Макса, после того как тот надписал карточку, – занимались этой работой втроем. Спорили. Разглядывали оттиски. Дактилоскопировали друг друга. На это ушли часы.

– Послушайте… Я должен извиниться.

– За что?

– За то, что заснул или отключился – называйте как хотите. Не знаю, что со мной приключилось. Даже не хочу думать, что сказал бы об этом психиатр.

Лэтроп бросил на него проницательный взгляд из-под темных бровей, контрастировавших с седой шевелюрой. Пронумеровав карточку, он убрал ее в конверт, который сунул в карман. Затем он навинтил колпачок на авторучку, положил чернильный валик на подставку и сел в плетеное кресло.

– В чем дело? – тихо спросил он. – Почему вас это так беспокоит?

– В свое время мне выпало, – признался Макс, – несколько довольно сложных заданий. Я тестировал на глубине двухсот футов устройство Робертсона для эвакуации с подводной лодки – предположительно, неисправное. И я был последним, кто разговаривал с Грязнулей Штайнмецем как раз перед тем, как его застрелили федералы. Сейчас это кажется забавным. Но после того пожара…

Лэтроп кивнул:

– Понятно. А чего вы на самом деле боитесь?

– Пожара. Когда все взрывается. Это был, понимаете ли, пожар на химическом заводе.