Даже если ей и удалось обрести ощущение хоть какой-то безопасности, думал Аарон, оно было сильно поколеблено гибелью Ювика, чьи загорелые ноги смотрели на него из-за стекла большой фотографии, стоявшей в рамке на телевизоре. Когда он узнал, что она родила сына месяца через два после свадьбы с Ювиком, он понял, что Оснат думала о детях, о ее детях, которые будут внуками Дворки. Она всегда боялась, что однажды ее выгонят из кибуца, но теперь, когда Дворка стала бабушкой ее детей, ее голос и манера поведения обрели так характерные для нее сегодня серьезность и уверенность в себе. Когда Оснат говорила, что «нашу систему нужно адаптировать к тому, что происходит в мире», в ее голосе слышалась страстность, которой ей так не хватало в постели.
Их прежняя душевная близость ощущалась им все чаще, особенно когда она говорила о своих детях или, как это случилось однажды вечером, о том, что ее не раз домогалось разное начальство из кибуца — и при жизни Ювика, и после его гибели. А когда он услышал, какую сцену закатила Това, дочь Зива а-Коэна от его второго брака с Ханной Шпитцер (которая повесилась после того, как он бросил ее, и кибуц решил отправить его в командировку в Марсель), он увидел в ее глазах затравленность и отчаяние, которые в детстве появлялись у нее, когда Дворка начинала ее отчитывать и учить, что личное всегда нужно приносить в жертву общественному. Однажды, когда он с улыбкой спросил Оснат, что думала о ней Дворка, когда директорствовала в школе, то в ответ услышал: «Что ты смеешься? Думаешь, Дворка и сейчас относится ко мне так же, как тогда, когда мне было семнадцать? Думаешь, я для нее навсегда осталась пустоголовой, как она меня когда-то обозвала? Ко мне уже давно так не относятся. Она давно знает, что от меня прежней уже ничего не осталось».
Несмотря на его просьбу (а он попросил всего один раз, услышав в ответ: «Чего ради?»), Оснат не отключала телефон, когда он бывал у нее, и их встречи часто прерывали люди, звонившие по всяким общественным надобностям, и он всякий раз удивлялся выбираемому ею для таких разговоров тону. В ее голосе звучали рассудительность и уверенность в своей правоте. Когда ему казалось, что общественная работа выбивает из нее последние признаки живого человека, его охватывало отчаяние: вряд ли к ним вернется бессловесная близость двух чужаков, которые пытаются убедить себя, что стали членами одной семьи, хотя в душе оба понимают, что никто ни на минуту не забудет, кем они являются на самом деле.
Во время их третьей или четвертой встречи она спросила, планирует ли он возвращаться в кибуц, на что он ответил отрицательно. Он, в свою очередь, задал вопрос, не собирается ли она уезжать из кибуца, и, к своему удивлению, узнал, что Оснат не исключает такой возможности. «Если даже это и случится, — сказала она, — Дворка не позволит мне забрать детей с собой». Когда Аарон заметил, что это ее дети, она ответила, отводя глаза: «Ты не знаешь, о чем говоришь. Она почти силой забрала у меня старших и до сих пор, как ты знаешь, сама укладывает спать младших. Мне кажется, она сомневается, что я могу привить им правильные ценности. Она никогда не позволяла мне вывозить детей куда-нибудь из кибуца».
Оснат не отвечала на ухаживания ни разведенных, ни женатых мужчин кибуца. И когда Това, дочь Зива а-Коэна, устроила перед всеми в столовой эту сцену, она поняла, как решил Аарон, что навсегда останется для кибуца порочной женщиной. Да, муж Товы домогался ее, и его намерения были совершенно очевидны, но ее он не интересовал, и поэтому обвинения Товы были беспочвенны. «Я никогда не путалась с женатыми мужчинами в кибуце. Я здесь вообще ни с кем никогда не путалась, — с гневом бросила Оснат, — и, хотя все знали, что нет никаких оснований для скандала, затеянного Товой, тени подозрения оказалось достаточно, чтобы разрушить все». Какой смысл она вложила в слова «разрушить все», Оснат пояснять не стала.
Аарон помнил, как однажды, когда им было по четырнадцать, они с Оснат оказались рядом с домом Алекса. Алекс отвечал за распределение нарядов на работу, а его жена Рива работала медсестрой в кибуце.
Чтобы подойти к главному входу, нужно было обойти дом с тыльной стороны, на которую выходили большие, открытые по случаю жары окна. Оснат была уже рядом с пальмой, которая когда-то росла под окном и которую давно уже срубили, чтобы она сама не упала. Она приложила дрожащий палец к губам и крепко сжала его руку. Тогда до Аарона донесся по-сестрински нежный голос Ривы, с которым она всегда обращалась к пациенту, когда делала перевязки или уколы. Вот именно таким мягким и рассудительным голосом Рива сказала: «Конечно, за Оснат нужно приглядывать. С такой наследственностью, как у нее, ей трудно будет вписаться. Я разговаривала с ее матерью и хочу сказать, что за девочкой нужен глаз да глаз, потому что такие вещи передаются с генами и однажды, когда эти гены заявят о себе, может быть поздно. Она уже сейчас смотрит так же, как ее мать».
