Замечу, что все персональные комнаты на первом этаже выходят дверью или окном в узкий коридор, одну сторону которого составляет стена большого зала. Замечу также, что в эти комнаты можно попасть через четыре двери, по одной в каждом углу большого зала, так что хозяева кабинетов могут проходить в них, не возвращаясь в гостиную. Те же, чьи комнаты расположены на втором и третьем этажах, должны подниматься в них по лестнице из гостиной, которая отмечена на плане черным квадратом рядом с баром. Взглянув на план второго этажа, мы обнаружили, что комната номер 18, где Галан должен был встретиться с Джиной Прево, находится прямо над комнатой номер 2 на приведенном чертеже, а комната Робике – номер 19 – над комнатой под номером 3.
Первоначально у Бенколина была мысль установить в комнате номер 18 диктофон. Но сам по себе план здания, не говоря уже об информации, которую мы получили, сделал бы эту операцию слишком опасной. Из окна пришлось бы вывести провода на крышу, а принимая во внимание особую бдительность клубной обслуги и тот факт, что в клубе нет окон, выходящих на улицу, и любое подозрительное движение во дворе вряд ли останется незамеченным, от этого плана пришлось отказаться. Бенколин был вне себя. Он не думал, что столкнется с такими серьезными препятствиями, а подкупать персонал клуба было поздно.
В конце концов было решено, что я отправлюсь в клуб и постараюсь как-нибудь спрятаться в восемнадцатой комнате и подслушать разговор Джины с Галаном. Это было нелегкое задание: ведь речь шла о совершенно неисследованной территории. Если меня поймают, я окажусь в самой настоящей западне, без малейшей возможности связаться с внешним миром. Мне нельзя было взять с собой и оружия: мы предполагали, что, дабы обезопасить гостей от необузданного темперамента отдельных ревнивых жен, которые могут, надев маску, пробраться в клуб, всех входящих вежливо осматривают несколько стоящих у входа обходительных детин во фраках.
Если бы я только дал себе труд задуматься, я понял бы, что вся эта затея была чистейшим идиотизмом. Но перспектива казалась мне слишком заманчивой. Кроме того, рано было еще чувствовать в груди то учащенное и не очень приятное биение, которое появляется с приближением опасности… Итак, без нескольких минут десять я неторопливо шагал по бульвару Клиши в сторону «Мулен-Руж». Мы удостоверились, что номер мадемуазель Прево начинается в одиннадцать и продолжается, по меньшей мере, до четверти двенадцатого; еще минут пять, должно быть, займут аплодисменты и поклоны. После этого ей еще нужно будет переодеться, прежде чем ехать в клуб. Поэтому я вполне мог зайти в «Мулен-Руж», послушать начало ее выступления и спокойно уйти, имея в запасе достаточно времени, чтобы спрятаться в номере 18 до ее прихода. Ее телефон прослушивался, поэтому мы знали, что сегодня она начнет свое выступление как обычно; всякие изменения в программе исключались.
Итак, я поднялся по устланной красным ковром и залитой ярким светом лестнице в «Мулен-Руж», купил билет, сдал пальто и шляпу гардеробщику и пошел на звук гремящего джаза. «Мулен-Руж» – давно уже не театр, хотя сцена с красным занавесом еще блистает небольшими ревю; теперь это преимущественно навощенная танцевальная площадка с кричащими декорациями и прожекторами, пробивающими с галерки сизые и белые дыры в облаках табачного дыма. Ныне здесь визжат и топают под конвульсии негритянского джаз-банда, в котором преобладают цимбалы, большой барабан и непереносимое, похожее на кошачьи вопли, медное завывание. Это, кажется, и называется зажигательной музыкой, не понимаю почему – разве что из-за потного экстаза музыкантов. Правда, мне совершенно непонятна прелесть негритянского искусства, включая спиричуэлс, так что могу рассказать только про то, как дрожали стропила, пол содрогался от топающих ног, пыль забивала прожектора, в баре звенела каждая бутылка, по залу кругами носились пульсирующие вскрики отплясывающей публики, а я уселся в ложе у танцевальной площадки, заказав бутылку шампанского.
Стрелки на моих часах ползли еле-еле. Становилось все более жарко, людно и дымно. Выкрики перешли в неумолкающий визг, аргентинский оркестр заставил танцующих дергаться в бешеном ритме танго, все больше подруг на час, спрыгнув с высоких табуретов, дефилировали по залу, окидывая ложи блуждающими зовущими взглядами. С каждым тиканьем часов приближалось время, когда мне нужно будет уходить… Наконец свет притушили, вопли перешли в негромкий говор, и конферансье объявил выход Эстеллы. Перед тем как погас свет, в одной из лож напротив, с другой стороны танцевальной площадки, я заметил человека. Это был капитан Шомон. Он сидел неподвижно, положив локти на перила, устремив взгляд на сцену…
