Меня охватил влажный спертый воздух. Было совершенно темно, и мне казалось, что от всего этого места несет убийством. Я знал, что здесь нет больше освещенного зеленым светом призрака с ножом в руке, но все равно мне было как-то не по себе… До меня не долетало ни звука. Я подумал, не бродит ли сейчас старый Августин по музею… Ну, ладно. Интересно, имеют ли члены клуба обыкновение зажигать свет в проходе, нажимая кнопку справа от двери? Вероятнее всего, да: ведь когда дверь на бульвар захлопывалась, в коридоре наступала кромешная тьма. По всей вероятности, выключался свет изнутри самого клуба. Я нажал на кнопку.
Льющийся откуда-то из-под потолка мягкий свет упал на выложенный каменными плитами пол. В одном месте, как раз напротив двери в музей, его сильно выскребли, и это светлое пятно угнетало еще больше, чем если бы здесь остались пятна крови. Черт побери! Почему же здесь так тихо? Мои шаги гулко отдавались от стен, пока я шел к дальнему концу коридора, прилаживая на ходу маску. Маска прекрасно подходила ко всему этому… Я невольно взглянул на дверь в музей; она была закрыта. Я мысленно прошел через зеленые гроты музея до этого безвкусного входа с буквой "А" из электрических лампочек на крыше. Музей сейчас, наверное, почти пуст. Но мадемуазель Августин, скорее всего, все еще сидит в своей стеклянной будочке; одета она в унылое черное платье, у локтя – рулончик билетов, ее руки – сильные, белые, умелые руки – лежат на ящике с деньгами. Не исключено, что весь сегодняшний день музей наводняла толпа психопатов, падких до сенсаций, и девушка устала. Что за мысли прячутся за этими непроницаемыми глазами? О чем она думает?…
Кто-то тронул ручку двери в музей! Я не сводил с нее глаз, пока шел по проходу, но только сейчас увидел, что ручка тихо повернулась взад и вперед.
Ничто не вызывает у меня такого ужаса, как скрип дверной ручки в ночной тишине. На секунду я задумался, не подождать ли. Нет; смешно было думать, что это мог быть убийца. Просто кто-то из членов клуба… Но, в таком случае, почему этот человек не открыл дверь? Зачем ему стоять там и крутить ручку, разыгрывая нерешительность?… Впрочем, ждать я не мог. Никаких подозрений возникнуть не должно. Плотно надвинув маску, я двинулся к той, другой двери, что была справа по проходу.
Когда я вставил ключ в ее замок, в голове у меня возникли неожиданные образы. Образы зла и смерти; видение, будто я нахожусь в ящике без входа и выхода, вижу кошмарный красный нос Галана и слышу его тихо, по-кошачьи, мурлыкающий голос… Поздно! Я уже открывал дверь.
Как только я открыл дверь, свет в коридоре за моей спиной погас, – должно быть, он выключался автоматически. Я находился в фойе клуба. Под маской я пытался придать своему лицу беспечное выражение, одновременно представляя себе план первого этажа. Это был просторный холл, футов двадцати высотой, потолок его подпирали колонны из мрамора с синими прожилками, пол был выложен керамической плиткой с сине-золотой мозаикой. Неяркие кольца света, падавшие с верхушек колонн, оставляли нижнюю часть зала в полумраке. Слева я увидел гардероб, а справа, чуть дальше, – дверь, разукрашенную купидонами в аляповатом эдвардианском стиле. Вход, как я помнил из плана, вел в гостиную. Оттуда доносилось шуршание множества ног по толстым коврам, отголоски смеха, приглушенная музыка. Воздух был тяжелый, пахло пудрой. И сама эта атмосфера роскоши, прячущейся за голыми стенами на грязной улице, подавляла разум и в то же время вызывала в сознании образы экзотические, как яркие ядовитые орхидеи. Она действовала на нервы возбуждающе – раскованность, холодок опасности, как в безумном танце, и замирание сердца, как будто наяву представляешь себе…
Я вздрогнул. На меня надвигались фигуры, при слабом свете казавшиеся гигантскими; они беззвучно скользили по сверкающему полу. Охрана! Теперь мне предстояло пройти осмотр у этих словно ниоткуда появившихся громил. «Ваш ключ, мсье?» – произнес один. На них были строгие фраки и белые маски. И у всех одинаково топорщились пиджаки под левой рукой, где обычно крепится кобура (Бенколин говорил мне, что в таких случаях обычно используются короткоствольные револьверы 44-го калибра, снабженные глушителями). Я чувствовал, что они смотрят на меня – люди из подворотни, в любой момент готовые к броску, даже когда стоят почтительно выпрямившись; глаза в прорезях их масок бегали из стороны в сторону. От мысли о глушителях на их пистолетах они показались мне еще отвратительнее. Отдавая пальто с цилиндром в руки гардеробщика – который незаметно проверил, нет ли у меня оружия, – я вынул ключ. Громила пробормотал: «Девятнадцать»; другой проверил по книге, и в течение нескольких секунд, пока на мне были сосредоточены все взоры, у меня бешено колотилось сердце. Затем кольцо белых масок распалось. Охранники моментально растворились, превратившись в тени. Но, не спеша шагая к гостиной, я слышал, как скрипнула кожа кобуры, и все еще чувствовал на себе внимательный взгляд…
