Он виновато улыбнулся нам, затем повернулся и нетвердой походкой, ссутулившись, побрел в сторону слабо освещенной спальни. В его словно запыленной лысине отражался тусклый свет лампочек. Потом он растворился в мире салфеточек, набитых конским волосом кресел и тусклых отблесков уличного фонаря, пробивающихся сквозь плотные портьеры. Мари Августин глубоко вздохнула:
– Итак, сударь?
– Вы все еще уверены, что женщина в коричневой шляпке всего лишь выдумка?
– Естественно. У моего отца… бывают кое-какие фантазии.
– Вполне возможно… Есть еще один небольшой пунктик, имеющий отношение к тому, о чем я только что говорил. Ваш батюшка упомянул о своей репутации, он человек гордый… Выгодное это дело – содержать музей восковых фигур?
Теперь она была начеку каждую минуту, опасаясь западни, и тут же парировала:
– Не вижу связи.
– Тем не менее она существует. Ваш отец говорил, что беден. Если не секрет, финансовой стороной дела ведаете вы?
– Да.
Бенколин вынул сигару изо рта.
– В таком случае знает ли ваш отец, что в разных банках Парижа на ваших счетах лежит в общей сложности где-то около миллиона франков?
Девушка не ответила, но щеки ее залила мертвенная бледность, а глаза округлились.
– Так что же, – самым непринужденным тоном продолжал Бенколин, – вы ничего не можете сообщить мне в связи с этим?
– Ничего. – Она произнесла это слово хрипло, как будто с трудом. – Кроме того, что вы умный человек. Даже страшно, до чего умный… Вы, конечно, расскажете ему?
Бенколин пожал плечами:
– Не обязательно. А! Вот и мои люди.
С улицы послышался сигнал полицейского автомобиля. Машина остановилась у дома, и до нас донеслись голоса. Бенколин поспешил к входной двери. За первой машиной подъехала вторая. Я посмотрел на растерянное лицо Шомона.
– Что, черт побери, – внезапно глухо произнес он, – все это значит? Я ничего не понимаю. Что мы здесь делаем? Что… – Тут он вспомнил, что в комнате мы не одни, осекся и сконфуженно улыбнулся.
Я повернулся к Мари Августин.
– Мадемуазель, – сказал я, – прибыла полиция, и она наверняка перевернет здесь все вверх дном. Если вы желаете пойти отдыхать, я уверен, у Бенколина не будет возражений.
Она серьезно взглянула на меня. Я вдруг осознал, что в более подходящей обстановке она, наверное, выглядела бы красавицей. Избавившись от скованности, ее сильное и гибкое тело приобрело бы грациозность, а красивое платье и грим оттенили бы черты лица и подчеркнули печальный блеск ее глаз. Это видение было так реально, как будто стояло за спиной девушки, одетой в сиротское черное платье. Мари по моему лицу поняла, о чем я думаю, и какое-то мгновенье мы говорили друг с другом не произнося при этом ни слова. Я и не подозревал тогда, что этот момент общности сослужит мне добрую службу уже в самом ближайшем будущем, когда мне будет угрожать смертельная опасность. Девушка кивнула, словно соглашаясь со мной.
– Вы очень непосредственный молодой человек.
Это заговорило видение! На его крепко сжатых губах мелькнула тень улыбки. Сердце у меня оборвалось; мне привиделось, что мираж обретает плоть, что наш немой диалог эхом раздается в комнате… Девушка продолжала:
– Вы мне, пожалуй, нравитесь. Но я не собираюсь отдыхать. Хочу посмотреть, что делает полиция.
Через открытую дверь нам было видно, как они протопали в музей: сержант в форме, двое неприметных в фетровых шляпах, фотографы с ящиками и длинными треногами на плечах. Я слышал, как Бенколин отдавал распоряжения. Вскоре он вернулся в комнату в сопровождении одного из типов в фетровых шляпах.
– Инспектор Дюран, – сообщил Бенколин, – будет с этого момента руководить расследованием. Распоряжайтесь, инспектор. Вы поняли, что я сказал вам относительно прохода?
– Мы будем осторожны, – коротко кивнул тот.
– И никаких фотографий!
– Никаких фотографий. Понял.
– Теперь по поводу этих вещей. – Бенколин подошел к столу, где лежала сумочка вместе с ее содержимым, а рядом – маска домино, которую мы нашли на полу в проходе. – Очевидно, вы захотите взглянуть на эти вещи. Как я вам уже говорил, все они были обнаружены в том коридоре…
Умное, чисто выбритое лицо инспектора склонилось над столом. Бегло осмотрев каждый из предметов, он спросил:
– Насколько я понимаю, сумочка принадлежала умершей?
– Да. Там ее инициалы. По-моему, в сумочке не было ничего существенного, кроме разве вот этого… – И Бенколин достал из кармана маленький клочок бумаги, – по-видимому, оторванный в спешке уголок блокнотного листка. На нем были написаны имя и адрес.
– Ого! – присвистнул инспектор. – Неужели он замешан в этом деле? А, понятно… соседний дом… Задержать его?
– Ни в коем случае! Я поговорю с ним лично.
За моей спиной послышался легкий шум. Это Мари Августин схватилась за спинку качалки, и кресло неожиданно скрипнуло.
– Позвольте спросить, – спросила она очень отчетливо, – чье это имя?
– Пожалуйста, мадемуазель. – Инспектор остро глянул на нее из-под полей шляпы. – На бумажке написано: «Этьен Галан, 645, авеню Монтень. Телефон: Елисейские Поля 11-73». Вам знакомо это имя?
– Нет.