– Итак, мадемуазель Мартель входит в клуб с бульвара, а ее подруга ждет на улице около музея восковых фигур. Пока они так ждут друг друга и пока каждая гадает, куда же подевалась другая, мы приходим к нескольким важным выводам. Первый из них состоит в следующем. Попав в проход, убийца мог приблизиться к своей жертве тремя путями. Первый – через дверь с секретным замком, выходящую на улицу. Второй – через главную дверь, ведущую в сам клуб. Третий – через дверь из музея. Вот эта дверь для нас наиболее интересна: в ней пружинный замок и она открывается только изнутри музея. Значит, ею пользуются только те, кто идет в одном направлении – то есть в клуб. Гости никогда не уходят этим путем: у них нет ключей. А почему? Потому, что музей вечером закрывается. После двенадцати, когда музей уже закрыт, они не могут топать через зал, открывать запор и, снимая щеколду, на которую закрывается огромная дверь, заставлять мадемуазель Августин вставать среди ночи и запирать ее за каждым выходящим! Это было бы просто неразумно, не говоря уже о том, что старый Августин наверняка обнаружил бы все это хождение. Вы же сами видели, как старалась дочка скрыть от него все… Нет, нет, Джефф! Войти из музея в клуб можно было, но пружинный замок был всегда заперт изнутри музея, а ключа не было; следовательно, выходом служила только дверь на бульвар… Так вот. Определяя путь, по которому убийца подошел к своей жертве, мы имеем в виду эти три двери. Убийца мог войти через одну из двух первых: с улицы или из клуба. Но… – Бенколин выделял каждое свое слово, ударяя кулаком по ручке кресла, – если бы он вошел через любую из этих дверей, он никак не смог бы отнести тело в музей! Помните? Поскольку дверь музея закрывается изнутри, он не мог открыть ее из прохода. Поэтому, мой друг, мы видим, что убийца, должно быть, подкрался к девушке со стороны музея, открыв дверь изнутри…
Я присвистнул.
– Вы думаете, что старый Августин, закрыв музей в половине двенадцатого, запер убийцу внутри?
– Да. Он запер его там, в темноте. Теперь мне совершенно ясно, что это была не случайность. Убийца ждал там специально, зная, что мадемуазель Мартель должна появиться в проходе. Каким путем она войдет, из музея или с улицы, не имело значения: в любом случае он не мог ее пропустить. И он преспокойно мог спрятаться в той нише за ложной стеной, где стоит сатир.
Бенколин замолчал, чтобы закурить сигару; от нетерпения у него тряслись руки, так он торопился продолжить рассказ. А мне в голову снова пришла прежняя страшная мысль…
– Бенколин, – проговорил я, – но разве тот, кого заперли в музее, обязательно должен был прийти с улицы?
– Что вы имеете в виду? – Его глаза на мгновение сверкнули в пламени спички. Мой друг всегда ужасно сердился, когда кто-нибудь ставил под сомнение один из пунктов в цепочке его рассуждений.
– Мадемуазель Августин была в музее одна. И еще эта странная история, когда она включила свет на лестнице, помните? Она сказала, что ей показалось, будто кто-то ходит по музею… Кстати, – перебил я сам себя, вдруг кое-что вспомнив, – черт возьми, как вы узнали, что она включала свет? Вы спросили ее об этом, и она призналась, но ведь ничто не говорило об этом…
– Еще как говорило! – возразил сыщик, и настроение у него немного улучшилось. – Джефф, что вы хотите мне сказать? Что Мари Августин совершила убийство?
– Ну… не совсем. Не представляю, какой у нее мог быть мотив. К тому же, с какой стати ей, зарезав девушку, взваливать на себя труп и тащить его в собственный музей, где это прямо указывает на нее? Но то, что она была там одна, да и свет…
Бенколин прочертил в воздухе кривую красным огоньком сигары. Я почувствовал, что он насмешливо улыбается.