– Потому что, видите ли, – продолжала она с усилием, – я сама когда-то была членом Клуба Цветных масок. О, это было очень давно! Двадцать лет назад. Это заведение существует не первый год, хотя, наверное, – заметила она с горечью, – с тех пор там переменился хозяин. Я знаю, где находится клуб. Музей восковых фигур, – о, я никогда в жизни не заподозрила бы музей восковых фигур! Но я догадывалась, что Клодин туда ходила… в клуб, я хочу сказать. И когда я узнала про ее смерть, то подумала о гибели Одетты…
Женщина провела языком по губам; лицо ее совершенно посерело. Она продолжала судорожно похлопывать газетой по столу.
– Совершенно неожиданно, сударь, я поняла. Матери всегда понимают такие вещи. Я почувствовала, что тут что-то не так. Одетта имела отношение к клубу?
– Не знаю, мадам. Разве что невольно.
Она посмотрела на нас пустыми глазами и пробормотала:
– И будет проклят род твой… как это?., до седьмого колена. Я никогда не была религиозна. Но теперь я верю в Бога. О да. В его гнев. Он разгневался на меня…
Ее затрясло. Робике, бледный как воск, спрятал подбородок в воротник пальто и сдавленным голосом произнес:
– Тетя Беатриса, говорил я вам – не надо было сюда приезжать. Господа делают все, что могут. И…
– Еще сегодня утром, – быстро заговорила она, – когда вы отправили своего друга вниз послушать, о чем будет говорить Джина с этим человеком, я должна была бы понять. Конечно, Джина имеет к этому отношение. Как она себя вела! Как ужасно она себя вела!… Моя маленькая Одетта! Они все с этим связаны…
– Мадам, вы переутомились, – мягко заметил детектив. – Это была простая формальность. Человек зашел в дом, и мадемуазель Прево, встретив его…
– Теперь я вам кое-что скажу. Я тогда была потрясена, и это заставило меня задуматься. Этот голос… голос этого человека…
– Да? – ободрил ее Бенколин, тихонько постукивая пальцами по столу.
– Как я сказала, его голос мне кое-что напомнил… Я уже слышала его прежде.
– Ага! Так вы знакомы с господином Галаном?
– Я никогда его не видела. Но четыре раза слышала его голос.
Робике как зачарованный во все глаза смотрел на поблескивающий серебряный ключик, а мадам уверенно продолжала:
– Второй раз это было лет десять назад. Я сидела наверху, учила Одетту – она была еще маленькая – вышивать. Мой муж читал внизу, в библиотеке, я чувствовала запах его сигары. В дверь позвонили, служанка впустила посетителя, и я услышала голос в холле. Приятный голос. Муж принял гостя. Я слышала, как они разговаривали, но слов не различала. Несколько раз посетитель смеялся. Потом служанка выпустила его… Я запомнила, что у него скрипели ботинки и в холле он еще продолжал смеяться. Через несколько часов после этого я почувствовала запах пороха, а не сигар, и спустилась вниз. Муж воспользовался глушителем, когда стрелялся, потому что… потому что не хотел беспокоить Одетту… Потом я вспомнила, где слышала этот голос впервые. Это было в Клубе Цветных масок – о, я бывала там только до замужества, клянусь вам! Этот голос и смех принадлежали человеку в маске. Это было, наверное, двадцать три или двадцать четыре года назад. Я запомнила это только потому, что в его маске было проделано отверстие для носа, это была такая ужасная красная штуковина, вся перекрученная… просто кошмар какой-то. Поэтому я и запомнила его голос…
Она наклонила голову.
– А третий раз, мадам? – спросил Бенколин.
– Третий раз, – сказала она, сглотнув комок в горле, – был шесть месяцев назад, в начале лета. Было это в доме родителей Джины Прево в Нейи, в саду, ближе к вечеру. Небо было еще светлое, и на его фоне летний домик в конце садовой аллеи выделялся темным пятном. Из домика доносился мужской голос. Он звучал нежно, как бывает, когда мужчина занимается любовью, но для меня все вокруг застыло, а солнце почернело, потому что я его узнала. Я убежала прочь. Убежала, говорю вам! Но я успела увидеть, как Джина Прево вышла из домика, счастливо улыбаясь. Тогда я сказала себе, что ошиблась, что это просто истерика… Но сегодня, когда я снова услышала этот голос, все это всплыло в моей памяти. И я поняла. Не отрицайте! Моя маленькая Одетта… Прошу вас, не успокаивайте меня. Когда я прочитала в этой газете о Клодин…
Она пылающими глазами смотрела на Бенколина, который все так же сидел, облокотившись на ручку кресла, пальцами подперев висок, и смотрел на нее блестящими немигающими глазами. Потом, немного успокоившись, она спросила:
– Вы ничего не можете мне сказать? – В голосе ее звучала отчаянная надежда.
– Ничего, мадам.
Снова воцарилось молчание. Я слышал, как тикают чьи-то часы.