Даже в такой момент я не мог не восхититься происшедшей в ней переменой. Увидев Мари Августин издалека, я бы ее ни за что не узнал. Кассирша в унылом черном платье, с лоснящимся лицом и тусклыми волосами – и теперь эта роскошная женщина! Я видел только ее пламенеющее платье и белые гладкие плечи над ним; оказалось, что я говорю с платьем, говорю скороговоркой. Платье, билетная касса в музее восковых фигур, будто я стою там перед ней и отчаянно умоляю пропустить меня бесплатно…
– У меня нет времени на объяснения! – шепнул я. – Они вот-вот будут здесь. Вы меня спрячете. Я… я…
Сразу за моей спиной была дверь со стеклянной панелью, через которую был виден темный переход в большой зал, и мне казалось, я вижу, как через этот зал бегут белые маски и как они барабанят в дверь со двора… К моему удивлению, Мари Августин подбежала к дверям, задвинула стеклянную панель бархатной занавеской и закрыла засов.
Она даже не спросила, в чем дело. Впрочем, у меня было заготовлено хорошее объяснение.
– Есть информация… Я могу сообщить вам кое-что о Галане. Он собирается предать вас и погубить клуб… и…
Теперь я обнаружил ссадину на лбу, – видимо, ударился о кирпичную стену, когда падал. Прижав к лицу платок, я увидел, что Мари Августин стоит рядом со мной и смотрит мне в лицо. Я все еще видел ее как в тумане; говорить я больше не мог. Блестящий кружок пистолетного дула был все так же направлен прямо мне в сердце… По стеклу громко застучали, чья-то рука повернула дверную ручку. Мари Августин наконец заговорила.
– Сюда, – сказала она.
Кто-то вел меня куда-то за руку… Когда позже я пытался припомнить эту сцену, в голове всплывали какие-то вспышки, -так бывает, когда вспоминаешь вчерашнюю пирушку. Мягкие ковры и яркий свет. За спиной непрекращающийся стук по стеклу, громкие крики. Потом где-то открывается черная, не отражающая света дверь, и – темнота. Кажется, меня толкнули на что-то мягкое…
Когда я в следующий раз открыл глаза, то понял, что какое-то время был без сознания; потом я узнал, что это продолжалось менее десяти минут. Лицо мое ощущало приятный холодок, свежесть, никакой липкости, но глазные яблоки болели от света, а на лоб давила какая-то груда камней. Подняв руку, я нащупал бинты.
Я полулежал на шезлонге, в ногах у меня тихо сидела Мари Августин, она вертела в руках пистолет и смотрела на меня. Каким-то непонятным образом погоня – по крайней мере, на время – отстала. Я лежал тихо, пока мои глаза привыкали к свету, и разглядывал ее. То же самое удлиненное лицо, те же карие глаза и черные волосы, – но теперь она была едва ли не красавицей. Я вспомнил, как представлял накануне вечером в музее восковых фигур, что, если убрать будку кассы и набитые конским волосом диваны, девушка сразу приобрела бы строгую грацию и горделивую осанку… Волосы ее были разделены прямым пробором, стянуты сзади в пучок и глянцевито отсвечивали на свету; плечи… плечи были цвета старой слоновой кости. Я понял, что смотрю в ее переменчивые, лучистые глаза, в которых больше не было настороженности и злости…
– Почему вы это сделали? – спросил я. Она вздрогнула. Снова ощущение тайного контакта. Потом она поджала губы и скучным голосом ответила:
– Нужно наложить швы. Я заклеила рану пластырем и забинтовала.
– Почему вы это сделали?
Ее палец, лежащий на спусковом крючке пистолета, напрягся.
– Пока я пошла вам навстречу и сказала им, что вас здесь нет. Это… мой кабинет, и мне поверили. Хочу напомнить вам, впрочем, что вас еще ищут и вы полностью в моей власти. Одно мое слово… – В глазах ее опять появилась злость. – Я сказала, что вы мне понравились. Но если я обнаружу, что вы пришли сюда, чтобы повредить этому заведению или погубить его… – Она остановилась. Видно было, что она обладает безмерным терпением, – Значит, так, сударь. Если вы сможете доказать, что находитесь здесь на законных основаниях, я с удовольствием поверю вам. Если нет, я в любой момент могу нажать кнопку и вызвать охрану. Тем временем…
Я попытался сесть, но почувствовал, что голова у меня раскалывается от боли, и снова прилег. Мы находились в большой комнате, комнате женщины; она была украшена черным с золотом японским лаком, на который отбрасывали приглушенный свет бронзовые лампы. Черные бархатные портьеры на окнах были задвинуты, воздух пропитан густым запахом глицинии. Проследив за моим взглядом, она сказала:
– Мы в моей личной комнате, смежной с кабинетом. Сюда никто не войдет, если я не позову. Итак?…
– Ваша обычная манера говорить, мадемуазель Августин, – произнес я дружелюбно, – совсем не вяжется с вашей новой ролью. И в этой новой роли вы прекрасны.
Она хрипло отозвалась:
– Только не думайте, что такой грубой лестью… – Позвольте заверить вас, что мне и в голову ничего подобного не приходило. Если бы я пожелал завоевать ваше расположение, мне следовало бы оскорбить вас – тогда бы я понравился вам больше. Разве не так? Напротив, это вы у меня в руках!