– Во-первых, мадемуазель, вы никак не можете объяснить, зачем убийце нужно было заходить в клуб после убийства… Во-вторых, я просто знаю, что ваша теория неверна.
Он неторопливо поднялся на ноги. Все мы тут же инстинктивно отодвинулись назад, хотя Бенколин был по-прежнему спокоен и даже имел отсутствующий вид. Громко тикали часы.
– Говорите что угодно о моей глупости, мадемуазель. Я с вами согласен! Я вообще чуть было не завалил все это дело. О да. И только сегодня днем – непростительно поздно! – я увидел всю правду. И в этом вовсе не моя заслуга. Убийца намеренно снабдил меня ключами, давая мне шанс догадаться… Вот почему я называю это преступление самым странным за всю мою карьеру… Глупец!
У него неожиданно заблестели глаза, и он расправил плечи. Я окинул взглядом окружающих. Шомон, сгорбившись, сидел в своем кресле. Мари Августин, выпятив нижнюю губу, подалась вперед; на нее падал свет, в котором ее глаза стали цвета черного дерева. Она еще сильнее сжала руку старого Августина.
– Глупец, – повторил Бенколин. В глазах у него снова пропало всякое выражение. – Вы помните, Джефф, я говорил вам днем, что мне следовало бы найти ювелира? Так вот, я это сделал. Вот где он починил часы.
– Какие часы?
Он, казалось, удивился моему вопросу:
– Ну как же… вы же знаете, что мы нашли в проходе крошечные частички стекла? Один еще пристал к кирпичам в стене…
Все молчали. Меня оглушал стук собственного сердца.
– Видите ли, было почти неизбежно, чтобы убийца разбил часы, особенно в таком тесном месте. Когда он ударял девушку ножом… Да, это было почти неизбежно, потому что…
– О чем это вы, черт побери?!
– Потому что, – задумчиво закончил Бенколин, – у полковника Мартеля только одна рука.
Самым обыденным тоном Бенколин продолжал:
– Да. Вот как он убил свою дочь. И я никогда не прощу себе, что был настолько глуп, что не увидел этого с самого начала. Я знал, что она стояла спиной к стене, я понял, что в таком узком месте убийца, должно быть, ударился рукой о стену, когда вытаскивал кинжал, и разбил стекло своих часов… Я только никак не мог понять, каким образом оказалось, что он носил часы на той же руке, в какой держал кинжал.
Его голос доносился как будто издалека. В голове у меня все еще звучали слова: «Вот как он убил свою дочь». Я смотрел на огонь в камине. Эта фраза была настолько не правдоподобной, а значение ее настолько огромным, что я поначалу даже не почувствовал потрясения. Я мог думать только о полутемной библиотеке в саду Сен-Жерменского предместья, где по окнам струились потоки дождя. И там я видел старого коренастого человека с пышными усами и лысой головой – он стоял перед нами в своем прекрасно сшитом дорогом костюме и смотрел на нас тяжелым взглядом. Полковник Мартель.
Раздался громкий возглас, который разбил мое видение на мелкие кусочки.
– Да вы понимаете, что говорите?! – с вызовом произнес Шомон.
Бенколин ответил все так же задумчиво:
– Видите ли, человек, как правило, носит часы на левой руке, если он не левша. Если левша, то на правой, – то есть всегда на руке, противоположной той, которой он пишет или… ударяет ножом. Поэтому я не мог понять, левша убийца или нет, так как часы были на той же самой руке, которой он нанес удар ножом. Но, конечно, человек, у которого только одна рука…
По какой-то необъяснимой причине сама мысль о полковнике Мартеле придавала словам Бенколина весомость, даже несмотря на то, что он обвинял полковника в убийстве. Теперь все происходящее не казалось мне – как во время моих безумных похождений в клубе – бессмысленным дурным сном. Но Шомон, с самым идиотским выражением на лице, рванул Бенколина за руку.
– Я требую, – крикнул он пронзительным голосом, – извинений за то, что вы только что сказали!…
Бенколин пробудился от своих абстракций.
– Да, – сказал он, кивая, – да, вы имеете право знать об этом все. Я сказал вам, это было странное преступление. Странное не только по своим мотивам, но и потому, что этот великолепный старый игрок дал нам спортивный шанс разгадать это. Он не хотел сдаваться добровольно, но он бросил нам в лицо подсказку и, если мы догадаемся, был готов признать свою вину. – Бенколин высвободил руку из пальцев молодого человека. – Спокойно, капитан! Ваше благородство никому не нужно. Полковник уже подтвердил мою догадку.
– Что?… Что?!
– Я говорил с ним по телефону не далее чем пятнадцать минут назад. Да послушайте же! Угомонитесь и позвольте объяснить вам, как все произошло.
Бенколин сел. Шомон, все еще глядя прямо перед собой, прошел к креслу и плюхнулся в него.
– Вы настоящий мистификатор, сударь, – заметила Мари Августин. Бледность ее еще не прошла, она все еще держала отца за рукав, но у нее вырвалось что-то похожее на вздох облегчения. – Неужели это было необходимо? Я подумала, вы хотите обвинить папу.
Она произнесла это пронзительным и злым голосом, а ее отец непонимающе мигал покрасневшими глазами, цокая языком…
– Я тоже так подумал, – кивнул я. – Да вы только что говорили…